Они не чувствовали ни сожалений, ни надежд и не взывали к своим богам, ибо у них и так хватало забот со своими вёслами и они не спускали глаз с человека с бичом, что надзирал над их работой. Они ненавидели его лютой ненавистью, когда он хлестал их своим бичом, и ещё больше тогда, когда он расхаживал между ними, засовывая в их рты хлеб смоченный в вине, ибо это означало, что им сейчас придётся грести без передышки до тех пор, пока они не повалятся без сил на скамьи. Они не могли понять, что он им говорит, но они скоро научились предугадывать по его голосу, сколько ударов бича будет вознаграждением за их небрежность в работе; и единственным их утешением была надежда, что и его ожидает справедливое возмездие, и что-когда нибудь они перережут ему глотку или сдерут у него со спины кожу так, что через кровь будут видны кости.

Когда Орм состарился, он говорил, что это время в его жизни тянулось невыносимо долго, но рассказать о нём, по сути, нечего, ибо каждый день был похож на предыдущий, так что в конце концов, ему стало казаться, что время вовсе остановилось. Но всё-таки были признаки, что оно, хоть и медленно, но идёт, ибо у него начала расти борода. Когда Орм попал в рабство, он был единственным из викингов у кого не было бороды; но не прошло много времени, как она начала расти, становясь ещё более рыжей, чем его волосы, и в конце стала настолько длинной, что он задевал ею за весло, когда наклонялся вперёд для гребка. Длиннее она вырасти уже не могла, ибо каждый взмах весла ровнял её, но из всех способов укорачивания бороды, кок он неоднократно замечал потом, это был последний способ, который бы он выбрал для себя.

Вторым признаком было то, что он становился всё сильнее. Орм уже мог похвастаться силой, когда его только приковали к скамье, и до этого он грёб на корабле Крока, но раб должен трудиться усерднее, чем свободный человек, если не хочет попробовать бича, поэтому долгая гребля жестоко изнуряла его силы, и иногда в первые недели у него от усталости кружилась голова и всё плыло перед глазами. Он видел, как у других гребцов разрывалось сердце, и они изрыгали со своих бород кровавую пену, валясь со скамей и корчась в предсмертных судорогах, а потом они умирали, и их тела выбрасывали за борт; но он знал, что у него вовсе нет выбора: он или будет грести, как его товарищи, даже если он почувствует, что умирает, или по его спине пройдётся бич надсмотрщика. После он рассказывал, что старался выбирать первое, хотя и до второго всегда оставалось очень недалеко, но он уже знал по себе после того, как впервые попал под удар бича, что если почувствует его снова, то его охватит ослепляющее безумие, и тогда его смерть станет неизбежной.

Итак, ему приходилось грести изо всех сил, даже когда взор его затуманивался, а руки и спину будто бы жгло огнём. Однако, через несколько недель он обнаружил, что перестал ощущать свою усталость. Его силы росли, и вскоре ему уже пришлось соблюдать осторожность, дабы слишком сильным рывком не сломать весло, которое теперь ему казалось прутиком в его руках; ибо сломанное весло всегда означало очень болезненный урок от бича надсмотрщика. В течение всего своего долгого срока как раба калифа, он грёб с левого борта, так что он всегда сидел справа от весла и вся тяжесть работы приходилась на его левую руку. И уже после, на протяжении всей его жизни, он держал меч и подобное ему оружие левой рукой, хотя копья предпочитал метать всё же правой. И сила, которую он приобрёл такими тяжкими трудами, и которая превосходила силу других людей, не оставляла его до самой старости.

Но был и третий признак помимо бороды и силы, напоминающий ему, что время течёт, пока он продолжает сидеть за веслом; ибо понемногу он обнаружил, что начинает понимать кое-что из чужеземных наречий, которые звучали вокруг него, сначала по одному-другому слову, но со временем всё лучше и лучше. Некоторые из рабов были родом из далёких земель, и их речь походила на лай псов, которую кроме них самих никто больше не понимал; другие были невольниками христианами с севера и говорили на своих языках. Однако, немало было людей из Андалузии, которых усадили за вёсла, потому что они были разбойниками или мятежниками, либо теми кто разгневал калифа ложными учениями о своем Боге и его пророке; и те, подобно своим хозяевам, говорили по арабски. Надсмотрщик с бичом тоже объяснялся на арабском, поэтому для любого раба было весьма полезно понимать, что тот от него хочет, так что для Орма надсмотрщик поневоле стал очень хорошим учителем, хотя он об этом даже не подозревал.

Это был очень трудный язык для понимания, и ещё труднее было на нём говорить, ибо он, казалось, весь состоял из гортанных звуков исходящих из самых глубин глотки и больше походил на мычание быков или кваканье лягушек. Орм с товарищами никогда не уставали поражаться тому, как эти чужеземцы сами для себя создают трудности, исторгая такие странные и сложные звуки вместо того, чтобы говорить просто и естественно как нормальные люди с севера. Однако, Орм выказал себя в этом деле намного более способным, чем любой из его товарищей, возможно, потому что он был достаточно молод, но отчасти и потому, что у него всегда был талант выговаривать те трудные и незнакомые слова, которые он встречал в старых сагах, даже если он не имел ни малейшего понятия, что они на самом деле означают.

Вышло так, что Орм оказался первым из викингов, кто стал понимать, когда к ним обращались по-арабски, и единственным кто мог сказать хотя бы одно-другое слово в ответ. Следствием этого было то, что он стал отвечать и говорить за своих товарищей, поэтому все приказы и слова от хозяев стали передаваться через него. К тому же, он мог узнать многое для своих собратьев, задавая вопросы - насколько у него хватало слов — тем рабам, которые тоже говорили на арабском и могли удовлетворить его любопытство. Таким образом, хоть он и был самым молодым из северян, и таким же рабом как они все, тем не менее, он в некоторой степени почувствовал себя их предводителем, ибо ни Крок, ни Токи не были способны выучить ни словечка из арабского; так что Орм неоднократно впоследствии замечал, что после доброй удачи, силы и умения владеть оружием, ничто так не полезно для человека, который очутился среди чужеземцев, как способность выучить другой язык.

На их корабле было полсотни воинов и семьдесят два раба числом, ибо на этом судне было восемнадцать пар вёсел. Часто они негромко переговаривались, сидя на своих скамьях, что неплохо было бы разбить цепи, перерезать охрану и добиться для себя свободы; но цепи были крепки и за ними тщательно смотрели, а когда корабль прибывал в гавань, всегда выставлялась сильная охрана. Даже когда начинался бой с вражескими кораблями, несколько воинов всегда следили за рабами, готовые убить всякого, кто выказал бы хоть малейшее неповиновение. Когда их отводили на берег в любой из многочисленных гаваней калифа, то запирали в строениях для рабов до тех пор, пока кораблю не наставало время снова выйти в море, а до этой поры их всегда держали под строгим надзором, не позволяя собираться вместе больше нескольких человек; итак, им следовало смириться с тем, что у них не будет другой судьбы, кроме как грести на кораблях калифа до самой смерти, или пока какой-нибудь враждебный калифу корабль не одолеет их судно, даровав им тогда, быть может, свободу. Но корабли калифа были многочисленны и всегда превосходили своим количеством врагов, так что на эту возможность едва ли можно было рассчитывать. Те из рабов, кто выказывал непокорство или ненависть, громко проклиная своих хозяев, засекали до смерти или выбрасывали живьём за борт, хотя случалось, что когда виновный был сильным гребцом, его в наказание оскопляли и затем снова усаживали за весло. И хотя рабам никогда не дозволялось иметь дело с женщинами, это считалось самым унизительным и тяжким наказанием из всех.

Даже, когда Орм состарился, то повествуя о своих годах проведённых в рабстве, он всё ещё помнил точно места на скамьях, где сидели его товарищи, и даже те места, где сидели другие рабы, и когда он рассказывал про всё это, то он водил своих слушателей от весла к веслу, вспоминая, кто сидел за ними, и кто из них умер, и как другие потом занимали их места и кому доставалось больше всех ударов бича. Он говорил, что ему нетрудно помнить всё это в подробностях, ибо в своих снах, он часто видит себя снова рабом на корабле и зрит исхлёстанные бичом спины перед собой, и слышит как люди стонут, изнемогая от гребли, и чувствует позади приближающиеся шаги надсмотрщика. Ему даже пришлось смастерить для себя особо крепкую кровать, дабы его ложе не рассыпалось под ним, когда он в своих ночных кошмарах хватается за него, думая, что снова наваливается на весло; и как он часто потом замечал — нет большего счастья в целом мире, что может сравниться с чувством, когда ты пробуждаешься от такого сна и понимаешь, что это всего лишь сон.

Через три весла перед Ормом, также по левому борту сидел Крок; и теперь он был совсем другим человеком. Орм и другие его товарищи видели, что быть рабом на корабле для него намного тяжелее, чем остальным, ибо он был человеком привыкшим быть предводителем и всегда верил в то, что он обладает великой удачей. Он стал очень молчалив и редко отвечал, когда к нему обращались его соседи, и хотя при всей своей силе ему было нетрудно управляться с веслом, он грёб теперь словно в полусне, как будто в глубоких раздумьях о чем-то ином. Постепенно его движения замедлялись, и его весло выпадала из общего ритма, и на него сыпались жестокие удары надсмотрщика; но никто никогда во время наказания не слышал от него стона или шёпотом произнесённого проклятия. Он снова молча брался за весло и грёб как все, но его глаза теперь следовали за спиной надсмотрщика, как у человека, который видит надоедливую осу, но не имеет возможности прихлопнуть её одним ударом.

Крок делил своё весло с человеком по имени Гунни, который всегда громко жаловался на удары бича, что он получал по вине Крока, но тот мало обращал внимания на причитания напарника. Наконец однажды, когда надсмотрщик снова жестоко исхлестал их обоих, и вопли Гунни в этот раз стали особенно громкими и возмущёнными, Крок обратил на его свой взгляд, словно он видел его впервые, и промолвил: «Будь же терпелив, Гунни. Тебе не придётся сносить моё присутствие слишком долго. Я рождён вождём и не привык служить другим людям; и теперь у меня осталось лишь одно важное дело, которое я хотел бы завершить, если моя удача окажется достаточной, дабы позволить мне сделать то, что я задумал».

Он ни сказал более ни слова о том, что он замыслил совершить, и Гунни не удалось вытянуть из него ничего больше на этот счёт. Прямо перед Ормом сидели два других его товарища, которых звали Халле и Огмунд. Они часто вспоминали с друг другом прежние деньки, добрую еду и пиво, и красивых девушек, что ждут их дома на севере, и выдумывали ради развлечения самые ужасные и мучительные казни для надсмотрщика; у которых, правда, был единственный недостаток — они не знали, как их осуществить. Сам Орм сидел рядом со смуглым чужестранцем, которому за какую-то провинность отрезали язык. Тот был неплохим гребцом и не часто нуждался в ударах бича, но Орм предпочёл бы сидеть рядом с человеком из своих земель, или хотя бы с тем, с кем можно было бы поговорить. Худшее же было то, что безъязыкий страдалец, хоть и не мог говорить, зато мог заходиться в таком жутком и пугающем кашле, какого Орм никогда не слыхивал прежде в своей жизни; и когда он так кашлял, то его лицо становилось серым, и он разевал рот как выброшенная на берег рыба, и вид его становился таким жалким и несчастным, что казалось невозможным, что он проживет ещё сколько-нибудь долго. При виде такого зрелища Орм начинал серьёзно беспокоиться и о своём здоровье. Жизнь раба на корабле, конечно, не стоила слишком дорого, но ему все равно не хотелось, чтобы его жизнь унёс кашель наподобие этого; ибо то, что он видел перед собой, было достаточно наглядным примером. Но чем больше он задумывался над тем, что он может умереть таким же жалким образом, тем более омрачался его дух, и тем сильнее он хотел, чтобы его друг Токи сидел к нему поближе.

Но Токи усадили за несколько вёсел позади Орма, так что им редко представлялась возможность поболтать — разве что иногда, когда их вели на берег или обратно на корабль; ибо даже в доме для рабов их связывали и держали в крохотных клетях по четыре невольника вместе в том же порядке, как они сидели на корабле. Зато к Токи вернулся отчасти его прежний нрав, и он даже находил себе повод повеселиться, хотя на корабле он вечно препирался со своим напарником по имени Туми, который по мнению Токи грёб намного хуже, чем ел. Поэтому Токи придумывал хулительные висы, некоторые про Туми, некоторые про надсмотрщика и распевал их во время гребли, так что Орм и другие викинги могли их слышать.

Однако, большую часть времени он проводил в размышлениях о возможных способах побега. В самый первый раз, когда ему удалось перекинуться с Ормом парой словечек, он прошептал ему, что у него есть отличный замысел, который мог бы сработать. Всё что ему нужно — это небольшой кусочек железа. С его помощью он тёмной ночью разожмёт звено цепи, что сковывала его лодыжку, когда корабль будет в гавани, и все вокруг кроме охраны будут спать. Управившись с этим, он передаст железо остальным викингам, которые также тихо сломают свои цепи. Когда они все освободятся, им нужно будет всего лишь тихонько передушить всю стражу на корабле и обзавестись их оружием; а после на берегу они смогут постоять за себя как следует.

Орм сказал, что сама идея ему нравится, особенно там, где речь идёт про то, чтобы придушить охранников; и он бы с удовольствием в этом поучаствовал, если дело дойдёт до них, в чем у него, правда, есть большие сомнения. Где им для начала удастся найти подходящий кусок железа, и как смогут почти обнажённые люди, за которыми всегда внимательно следят, пронести это железо с корабля так, чтобы его не обнаружили? Токи вздохнул и признал, что в его плане существуют определённые трудности требующие тщательного рассмотрения; но к сожалению, у него нет пока лучшего замысла, поэтому, вероятно, лучше всего будет просто дождаться подходящего момента, когда сама собой представится счастливая возможность.

Ему удалось также тайно переговорить с Кроком, но тот выслушал его рассеянно, выказав мало интереса к его предложению.

Вскоре после этого корабль вошёл в одну из гаваней калифа, и там его вытащили на берег, дабы обскрести его днище от ракушек и хорошенько просмолить. Многих рабов приставили к этой работе скованных попарно; и среди них были викинги, которые хорошо знали корабельное дело. Стражники следили за ними, а надсмотрщик расхаживал вокруг корабля, помогая своим хлыстом работать рабам быстрее; два воина вооружённых мечами и луками, постоянно следовали за ним, дабы он был в безопасности. Рядом с кораблём стоял огромный котёл полный кипящей смолы, и тут же была бочка с водой, чтобы рабы могли утолять жажду.

Крок и Гунни как раз зачёрпывали воду из бочки, когда один из рабов приблизился к ним, поддерживая своего напарника; тот неудачно оступился во время работы и так сильно повредил себе ногу, что не мог стоять без помощи товарища. Он опустился на землю и попросил воды, когда приблизился надсмотрщик, чтобы взглянуть, что здесь произошло. Увечный раб лежал на боку и стонал; тогда как надсмотрщик, решив, что тот притворяется, хлестнул его бичом, дабы тот встал на ноги и занялся полезным делом. Однако человек, несмотря на удар, остался лежать и продолжал стонать, и теперь все вокруг смотрели только на него.

Крок стоял недалеко от них с другой стороны бочки. Он двинулся к ним, волоча за собой Гунни; всем вдруг показалось, что прежняя безучастность покинула его. Когда он оказался рядом и увидел, что цепь достаточно длинна для осуществления его замысла, он рванулся вперёд, схватил надсмотрщика одной рукой за пояс, а другой за шею и поднял его над своей головой. Надсмотрщик завопил от ужаса, и ближайший из стражников повернулся и ударил Крока своим мечом, но тот, казалось, даже не заметил удара. Сделав два шага в сторону, он швырнул надсмотрщика вниз головой прямо в кипящую смолу в то мгновение, когда меч другого стражника опустился ему на голову. Крок пошатнулся, но не оторвал счастливого взгляда от ног надсмотрщика, что дрыгаясь, торчали из котла. Затем он рассмеялся, и сказав: «Теперь моя удача вернулась ко мне», упал на землю и умер.

Все рабы вокруг завопили от восторга, увидев как ненавистный им надсмотрщик встретил свой конец; но радость викингов была омрачена смертью Крока, и в несколько последующих месяцев они часто вспоминали его подвиг и последние слова, что он произнёс. И они все согласились между собой, что он погиб как полагается настоящему предводителю; и они также выразили надежду, что надсмотрщик прожил достаточно долго в котле, дабы успеть получить вдосталь удовольствия от кипящей смолы. Токи же сложил хвалебную вису в честь Крока, которая звучала так:

«Хуже чем плетью ожог

Кат головою нырнув

В чане смолы ухватил

Кипящей для моря кобыл!

Недолго злосчастный вождь

Рабом на вёслах сидел

Месть свою загадав

До смерти удачу вернул!»

Когда они снова вышли в море, у них был новый надсмотрщик, дабы надзирать за их греблей; но он, видно, учёл судьбу своего предшественника, ибо был довольно скуп на удары своего бича.