Кисейский мягко вздохнул и освободил от коричневого сарафана ладонь, положив ее на узкую, но твердую спину сестры по оружию.

– Послушай, Матрена, – начал он, чуть сбавив их общий шаг, – очень давно один великий и самый храбрый человек, кого я только знал, сказал мне вещь, которая не покинула моей головы даже спустя долгие десятилетия. Я не верю в высшие силы, но до сих пор живу по этому совету, как по заповеди…

Решительный взгляд мещанки обмяк и оторвался от коридора, перейдя на улыбающееся лицо учителя, когда тот заговорил. Она знала: это было по-настоящему важно, и Михаил хотел, чтобы протеже запомнила эти слова так же, как он сам.

– Как бы тебе ни было страшно, – начал он, – и в какой-бы тесный угол не зажимала тебя судьба… – Кисейский сам отвел взгляд, но не в коридор, а пустоту, словно говорил с кем-то еще, – твоя голова всегда должна оставаться холодной.

Глаза невозмутимой Смирновой задрожали. Она не просто слышала и понимала эти слова, а чувствовала их, потому что впервые наставник писал их не расчетливым мозгом, а своим опасливым сердцем.

– Ничего себе… – ахнула сыщица. – Неужели эту тайну открыл вам ваш учитель, знаменитый экспедитор «Торок» Яровой?

– Что ж, – меланхолично усмехнулся Кисейский, – я думаю, что человека, сказавшего это, можно считать моим первым и самым важным учителем…

Смирнова воодушевленно приоткрыла рот и стала кивать в такт хлестким шагам ее лакированных штиблетов, пока Михаил не ударил протеже новым серьезным взглядом.

– И речь не только о том, чтобы не упасть в обморок при виде лужи крови или разбухшего трупа, – он покачал головой. – Ты должна уметь управлять людьми и событиями так, чтобы они сами приносили тебе желаемый результат, а не выбивать его силой.

– Я поняла… – стыдливо поникла девушка. – Теперь у нас будут проблемы, да?

– Проблемы преследуют нас на каждом шагу, Смирнова, – чудной сыщик улыбнулся и ободряюще похлопал подругу по спине. – Одной больше, одной меньше. Но я буду очень признателен, если с твоей стороны их не прибавится.

– Есть… – легко произнесла Матрена, расплывшись в улыбке благодарности и облегчения.

Наконец, друзья остановились у двери, помеченной числом 046. Это была комната Кисейского, а спальня Матрены находилась по соседству. Поэтому старый сыщик вынул из кармана номерной ключ, который ему выдали на стойке регистрации два дня назад, и прокрутил тот в скважине позолоченного замка.

Дверь, дорогая и толстая, чтобы предотвратить попытки взлома, медленно отворилась, пролив свет в опочивальню столичного гостя. Все комнаты постоялого двора выглядели одинаково, но были одинаково престижными. Сплошной красный палас от плинтуса до плинтуса тянулся в них из коридора, придавленный двумя уютными плетеными креслами и большим столом с подарочной бутылкой байкальской воды. Также каждый номер у внешней стены имел балкон, соединенный со всеми другими, поэтому соседи по комнатам могли пожелать друг другу доброе утро, только выйдя на веранду.

Напарники прошли внутрь, начав заниматься обязанностями, так внезапно свалившимися на них. Горько вздохнув, Матрена положила измученную Феклу в кровать и укрыла ее пледом, пока Кисейский зажигал масляную лампу. Сыщица села на колени и долго рассматривала бедную девочку, пытаясь понять, что могло предать ее коже такой болезненно-фиолетовый цвет и усыпать пятнами.

– Что они делали с ней? – жалобно продрожала мещанка, убирая отросшие и неухоженные волосы фрейлины с ее лица.

– Я не могу сказать точно, – вздохнул Кисейский, открывая байкальскую воду, – но лично мне это напоминает симптомы тяжелого отравления. Скорей всего в те моменты, когда они не морили Феклу голодом, они скармливали ей испорченную еду.

Михаил налил немного воды в граненый стакан, подошел к кровати и сел на колени рядом с напарницей, протянув ей тару. Выхватив воду, Смирнова тут же приставила стакан к губам Феклы, желая напоить бедную терзаемую душу как можно скорее.

– Тише! – предостерег ее наставник. – Нельзя давать людям с обезвоживанием слишком много воды сразу, это приведет к отекам и скоплению жидкости в легких.

– Ой, – спохватилась Смирнова, сбавив темп, – я поняла.

Конечно, большая часть воды из стакана лилась мимо рта Феклы, струясь по ее подбородку, однако горло девочки начало пульсировать. Сначала сыщики подумали, что это был простой глотательный рефлекс, но внезапно тощие руки фрейлины вытянулись из-под пледа, чтобы помочь Матрена держать стакан. Девочка была в сознании, но ее тело все еще нуждалось в отдыхе, лечении и насыщении.

Когда тара опустела, Матрена поставила ее на тумбочку рядом со стопкой берестяных зарисовок домашней бухты ЗЫБИ, злосчастного омута и морского дна, устеленного паутиной труб, которые Кисейский любил чертить на досуге. Смирнова была счастлива, что Фекла нашла в себе силы хотя бы немного попить, но этого точно не было достаточно. Запустив руку в карман шаровар, сыщица достала ту самую румяную и ароматную булку, которую припасла с завтрака.

Сыщице стоило только положить хлеб на широко расставленную ладонь и ласково постучать Феклу по плечу, чтобы девочка нащупала хрустящую корочку и взяла булку, запустив зубы в свежую еду впервые за долгие дни. Пока изможденная фрейлина «уплетала» хлеб так стремительно, как позволяли ее ослабшие мышцы, Волхвы пороха поднялись на ноги. Возвысившись над кроватью, друзья разделили очередной скорбный и ошеломленный взгляд. Им нужно было многое обсудить.

Не прошло и десяти минут, как давние напарники заняли плетеные кресла возле стола с тусклым, но очень теплым масляным фонарем, напоминавшим миниатюрный камин. По крайней мере, он издавал тот самый приятный звук, похожий на потрескивание поленьев, пока тлел фитиль.

Выцветшие сафьяновые сапоги Кисейского и лакированные штиблеты Матрены стояли у входа, опираясь друг о друга, из-за чего не падали и даже не складывались, хотя были такими высокими. Оба экспедитора Тайной канцелярии сидели в плетеных бержерах, но делали это очень по-разному. Позиция Михаила была строгой и фиксированной, словно он читал книгу, держа ее на коленях, пока Смирнова расплылась в кресле, как мертвец. Ее руки лежали на подлокотниках плетьми, а макушка едва не упиралась в спинку.

Несмотря на совет наставника, сыщице было очень сложно сдерживать себя.

– Я не хочу верить, что все это правда… – тяжело вздохнула она, в очередной раз прокручивая в памяти страшные события. – Я пыталась… – Смирнова прикрыла ладонью глаза, – как бы мерзко это ни было, я пыталась выдумать хотя бы одну мнимую причину, по которой кто-то способен подвергать невинных людей таким пыткам. Но у меня не получилось…

– Я знаю, что тебе трудно это понять, – потупил скорбный взгляд Кисейский, – ты все еще знаешь, что такое человечность, и я горжусь тобой за это. Честно, я даже завидую. – Он сделал паузу и поднял взгляд на напарницу через силу, ведь знал, что это нужно было для них обоих. – Объяснение истязаний Феклы кроется в той же самой причине, по которой аристократские жены были заперты в казематах. Человек, держащий под контролем западный корпус ЗЫБИ, не хотел, чтобы гости съезда услышали вещи, которые не должны…

Усталые глаза Смирновой медленно округлились, когда та вспомнила слова гадкого сторожа Тараса, преградившего им дорогу при входе в амбулаторию:

«Одиссей Владимирович не является казначеем западного корпуса…»

– Постойте… – настороженно протянула мещанка, наконец выпрямив спину и поднявшись в кресле, – вы хотите сказать, что этот человек – кем бы он ни был – упрятал Феклу в эту Кунсткамеру намеренно? – Она нервно смяла короткую челку. – Чтобы…

– Чтобы она не рассказала никому, что действительно увидела в море в ночь смерти Дарии Беринг… – закончил за нее сыщик. – Да. И, если мы узнаем, кому было выгодно ее молчание, возможно, мы найдем нашего главного подозреваемого.

В тот момент Матрена почувствовала, как каждый атом ее тела наполнился решимостью и жаждой справедливого возмездия. Монстр, допустивший страдания невинной фрейлины, должен был гнить за решеткой, и Смирнова была счастлива, что у нее появился законный повод отправить его туда собственноручно.

Как вдруг ее отвлек чей-то тихий и жалобный лепет, донесшийся из-за спинки кресла. Развернувшись, мещанка с радостью обнаружила, что Фекла пришла в себя и говорила. Но ее радость быстро сменилась разочарованием, когда стало ясно, что девочка просто бредила.

– Дария Степановна… – мямлила она сквозь лихорадочный сон, ворочаясь в кровати, – голодная яма… змеиная голова…

– Девочка совсем плоха… – вздохнула Матрена, поворачиваясь к наставнику. – Мы обязаны найти для нее нормального лекаря в этой чертовой плавучей скверне!

– Конечно, – кивнул Михаил, – это не составит труда. В ЗЫБИ много ученых, и, пускай, большинство из них сосредоточены на мореведении, я уверен, что нам удастся найти хорошего врача в списке постояльцев.

Матрена подарила своему напарнику очередную благодарную улыбку, которая имела для нее такое же большое значение, как и каждая до этого.

– Спасибо, Михаил Святославович… – искренне проронила она.

Кисейский ничего не ответил, а лишь приятно улыбнулся в ответ. Он был прав, и проблемы действительно преследовали Волхвов пороха на каждом шагу, но они находили выход из любой передряги, подчиняясь мозгу и слушая сердце.

***

Вахтер Тарас вновь перечитывал главную статью свежего выпуска Петербургских ведомостей, ухмыляясь и пуская слюну от садистского удовольствия, как в самый первый раз. Как и многим другим гостям и членам персонала ЗЫБИ сторожу бесчеловечной амбулатории нравилось узнавать о несчастьях членов крестьянского восстания Емельяна Пугачева, пускай то было подавлено почти год назад. Души этих людей были чересчур вольными для них.

Старый привратник был так заворожен чтивом, что вновь не услышал медленные и вальяжные шаги, пока кто-то не остановился прямо перед его столом.

– Амбулатория закрыта! – рявкнул беззубый сторож через газету. – Приходите завтра, и мы пускаем в палаты только учрежденных работников!

– Рад снова тебя видеть, Тарас… – внезапно чей-то мурлычущий голос пробежал по спине вахтера, как сороконожка. Он узнал бы его из тысячи.

Со смесью трепета и леденящего ужаса, Тарас опустил газету и встретился с важным гостем дрожащим взглядом.

– Мы тоже всегда рады вам, Валерий Остапович… – запинаясь, пролепетал лживый льстец.

Не прошло и минуты, как чьи-то длинные туфли энергично шлепали по коридору больничных казематов, становясь все ближе к служебному закутку. Призрачные стоны женщин, доносившиеся сквозь решетчатые окна, едва ли были слышны, ведь их перебивал задорный звон серебристой кольчуги с узором рыбьей чешуи. Именно таким изощренным аксессуаром были инкрустированы носки обуви нового гостя амбулатории.

Возможно, так он хотел напоминать рыбу, но больше смахивал на мокрицу.

– Это просто немыслимо! – постепенно чьи-то истеричные и очень гнусавые крики начали доноситься из-за поворота. – Кем возомнила себя эта расфуфыренная свинья, чтобы похищать пациентку и бить в лицо САМОГО ВЕЛИКОГО ЗНАХАРЯ ПО ЗАПАДНЫЙ БЕРЕГ ВО—

– Сомкни свой вокальный сфинктер, Ярослав, – перебил его раздраженный старческий голос, – и дай мне обработать твою рану!

Вальяжно шагнув из-за угла, гость застыл в полутьме, заинтересованно наблюдая за доктором Скуратовым и его непутевым ассистентом, словно хищник, решивший поиграть с едой. Маньяки в белых халатах были очень расстроены, что фрейлина Фекла, которую те чуть не довели до смерти от голода и отравления, покинула «уютные» мраморные стены, но насущные проблемы терзали их еще больше.

Умело игнорируя стоны боли своего молодого напарника, как и слезы, которые текли по его синим щекам ручьями, Скуратов филигранно вталкивал в его сломанный нос целый кулак перевязочной корпии, пропитанной спиртом. Хлопковая ветошь должна была обеззаразить раны внутри и вернуть носу форму, но сильнее это лечение походило на средневековую пытку, которой, в принципе, Ярослав был весьма достоин.

– ТЫ ЕЩЕ ПО ЛОКОТЬ ЗАСУНЬ ЕЕ МНЕ В ЧЕРЕП, СТАРЫЙ ХРЫЧ! – гневно завопил он.

– Господа ученые, добрый вечер… – мягкий и тягучий, но при этом такой зловещий тон незваного гостя заставил доктора Скуратова вздрогнуть от неожиданности.

Ярослав поскользнулся на луже морской воды, дотянувшейся сюда из открытой камеры Феклы, и едва схватился за ящик, прежде чем рухнуть на пол. Его глаза вылезли на лоб, когда гнусавый ассистент увидел в коридоре знакомую тощую фигуру, облаченную в строгий костюм цвета мертвенного индиго. На ее шее до сих пор болталась шелковая удавка, а извилистая улыбка выглядывала из-под длинной кудрявой челки.

– Добрый вечер, господин Усоногов, – спокойно представился Скуратов, покорно сложив у пояса руки. – Какую помощь мы можем оказать ЗЫБИ сегодня, ваше высокородие?

– Ой, не волнуйтесь… – ехидно протянула правая рука Одиссея Чукотова, которую персонал научного центра страшился даже больше самого директора. – Одиссею Владимировичу пока ничего не нужно от вашего блестящего дуэта. Более того, он просил передать свое признание за то, как умело вы управляете западным корпусом во время отсутствия его главного казначея. – Побрякушкин вальяжно прокрутил запястье, чтобы оценить свой маникюр. – Я уверен, госпожа Беринг гордилась бы, что вы сделали с ее корпусом.

– Благодарю, Валерий Остапович, – зловеще прохрипел жестокий доктор.

– В любом случае, – отрезал формалист, – я надеюсь, что вы не откажите в одолжении старому другу?

– Какому… – нервно пробубнил Ярослав, – другу?

Скуратов раздраженно вздохнул и пнул напарника в колено, вновь заставив того заскулить по-собачьи.

– Конечно, мы вам поможем, господин Усоногов, – одобрительно кивнул старый доктор. – Просто скажите как, и мы это сделаем!

– Что ж… – хмыкнул лощеный денди, вытянув из кармана стопку берестяных грамот и длинный графитовый стержень. – Я бы хотел, чтобы вы в деталях описали незаконное проникновение на территорию амбулатории двух подозрительных постояльцев… – он сделал томную и зловещую паузу, – Михаила Кисейского и Матрены Смирновой…

Сперва ученые были обескуражены, но удивление на их бледных лицах быстро сменилось общим дьявольским оскалом. Они поняли, что получили шанс отомстить Волхвам пороха, не бросив в огород дерзких сыщиков пару жалких камней, а накрыв их братскую могилу килограммом чернозема. И Усоногов не мог дождаться, чтобы выдать безумцам пару лопат.

«ДОНОС НА РАССМОТРЕНИЕ ОДИССЕЕМ ЧУКОТОВЫМ» – такой заголовок красовался в шапке каждой берестяной грамоты из стопки, что страстно сжимали его костлявые пальцы.