И, раз так, почему я не отказалась от его просьбы?

Найти китайского поэта-шпиона раньше всех других – раньше третью неделю сбивающихся с ног британских полицейских и спецагентов. Или его ищет кто-то еще? Те люди, из-за которых он не хочет возвращаться в Нанкин, новую столицу Китая? А что это за люди и что будет, если я с ними встречусь? Ответ на этот вопрос есть – «а если у нее не получится, то ты придешь на кладбище».

И почему обо всем этом лучше не знать колониальной полиции? А потому, что кое-что «попал в сложную историю». Настолько сложную, что дело дошло до записки с инициалами «У. Э.» – человека, который не занимается мелкими проблемами. Он появляется лишь тогда, когда дело по-настоящему плохо.

Во что меня втягивают? В поиски сбежавшего агента Чан Кайши, которого не должны найти ни его соотечественники, ни британцы? Получается, что именно так.

Холод пробегает по спине. А в памяти – сияющие серые глаза в мелких морщинках, совсем близко от моих.

– Отель, Мануэл, – сказала я. – И сразу домой. В Пенанг.

Я уже знала, что мне придется возвращаться сюда очень скоро. Если можно, то завтра.

Но как – завтра, если я не могу произнести ничего внятного по-китайски, кроме названий нескольких десятков блюд? Значит, нужен человек, который это смог бы делать за меня.

Далее, где я буду жить – так, чтобы это было во всех смыслах удобно? Мой нынешний «Мажестик» не мог меня устроить ни в каком виде. Отель в здании вокзала – пусть даже это не здание, а целый город?

Вокзалы, сказал один итальянский поэт, это чудовища, пожирающие железных змей. Любой человек мог выйти из такой железной змеи, подняться в мою комнату… потом спуститься обратно, туда, где по красноватой земле расходились сияющие двойные нити рельсов…

– Ричард, – сказала я в телефонную трубку, как только добралась до дома и как только этот дом затих в вечерней тьме Пенанга. – Ричард, дорогой, посоветуй – где ты останавливаешься, когда оказываешься в Куала-Лумпуре? Я только что провела ночь в весьма сомнительном отеле…

– Как это где останавливаюсь – дома, Амалия, – прозвучал в трубке медленный голос со слишком хорошим оксфордским акцентом, чтобы он был настоящим. – Где же мне еще там быть.

Я сделала глубокий вдох. Ответ оказался слишком очевидным.

– Но, дорогой Ричард, я же не могу жить там в твоем доме. Я хотела узнать, есть ли в городе хоть что-то приличное, кроме «Колониала», куда меня не пустят по известной причине.

– А почему, собственно, ты не можешь там жить в моем доме?

С полуоткрытым ртом я замолчала.

– Я тебе буду за это только признателен, – продолжал Ричард. – Дом стоит пустой и скучает. Слуги бездельничают. Охраннику некого охранять. Да у меня там еще и повар появился, итальянский повар, я его украл из одного ресторана – и ему некого кормить. Значит, так – я им звоню, говорю, чтобы подготовили тебе пару хороших комнаток, завезли еду и что угодно еще… Отличный домишка, сзади Ампанга, тихий… Хочешь – смени там мебель, занавески, что угодно. А я только начал подумывать – не продать ли его. Я и это свое пенангское бунгало продам, если дела и дальше будут идти так паршиво.

М-да, именно это сейчас и происходило на Нортхэм-роуд в Пенанге – владельцы дворцов или пытались продать их… а кто сейчас может такое купить? – или дворцы как-то незаметно гасили огни, а хозяева их исчезали, переезжая во что-то поскромнее. «Бунгало» Ричарда Суна, великолепный «Сунстед», пока держалось.

…– Стоп, Амалия, – так ты решила снова выйти в свет? А не пора ли тебе исполнить обещание? Я ведь свое держу, пью только в особых случаях, а вот ты…

– Ричард, мне надо быть в Куала-Лумпуре послезавтра. Я помню свое обещание, но…

Секундомер отсчитал не более двух делений.

– Ты вернулась из этого городишки вчера. Тебе надо туда завтра. Ты опять взялась за старое? Мне нанять в дом дополнительную охрану?

– Она у меня есть… Точнее, будет. Так вот, я действительно помню мое обещание…

Тут я замолчала. На пляже, под задними окнами моего нового дома, растет несколько молодых пальм с широкими гребенчатыми листьями, свисающими почти до крупного теплого песка. А где-то поблизости гнездится целая стая птиц, которых я встречала по всему глобусу – в Англии, Франции, Америке. Зовут их воронами. Здесь, на моем пляже, они нашли себе забаву – скатываться по этим длинным листьям вниз, на расставленных когтистых лапах. Придав себе таким образом ускорение, вороны у самой земли распускают крылья и взмывают со своего зеленого трамплина вверх. Честное слово, когда я это вижу, мне так и чудится их мерзкий хриплый хохот.

Я помнила мое слово, данное Ричарду, Ричарду Сун Кей Киму, чтобы быть точной. И в ужасе ждала момента, когда придется это слово держать. Сесть рядом с Ричардом в кабину с плексигласовой крышей, вцепиться в подлокотники кресла, зажмуриться и ждать, когда этот маньяк оторвет свою жуткую машину от земли – а потом когда он ее посадит. И все это время представлять себе мерзко смеющихся ворон, делающих то же самое на моем пляже каждый день.

– Амалия!… – звучал у меня в ушах его голос. – Эй! Ты опять, чтобы задавать людям вопросы, станешь газетным репортером, вместо того чтобы купить всю газету? Я знаю главного редактора «Малай мейл» в Куала-Лумпуре. Он же – ее владелец. Не продаст.

– Я помню твои советы с прошлого раза, Ричард. И последую им. Только это будет не газета, а нечто более современное. Тебе ли не знать, что пришел новый век?

– Мою взлетную полосу за Ампангом я тебе все равно не продам. Все прочее – твое. Черт, Амалия, чуть не забыл, что ты женщина. Тебе же – нужна китайская ама для услуг, да? Сейчас позвоню, чтобы наняли.

– Спасибо, что вспомнил, кто я такая. И если ты серьезно… то спасибо тебе. Это может оказаться отличной идеей.

* * *

…А дальше надо было решить одну интересную проблему, которую я обдумала еще по дороге от Куала-Лумпура в Ипо, а потом между горных склонов над Ипо и по равнине к Баттеруорту.

Каким образом я могла обнаружить китайского агента, единственным следом которого были китайские стихи, которые он посылает в китайскую газету?

Выход был только один, и я подошла к телефону.

– Моя дорогая, если бы ты знала, как я тебе завидую – ты путешествуешь по экзотическим городам с непроизносимыми названиями, а я все дую в свой саксофон и заодно пытаюсь сделать нормальных музыкантов из этих двух новичков, – произнес в трубке бас Магды.

Я начала смеяться.

Потом предложила Магде разделить со мной тяготы и радости путешествий.

– А этот возвращенный тобой к жизни персонаж останется дома и будет оплакивать мое отсутствие в одиночестве? То есть я его попросту брошу без присмотра? – мгновенно отозвалась она.

Я снова засмеялась. Происходило настоящее чудо. Все отвечали мне сегодня именно теми словами, которых я ждала от них.

– А скажи-ка мне, Магда, – поинтересовалась наконец я, – у персонажа не утрачены его навыки переходить в самый неожиданный момент на один из многочисленных китайских диалектов, чтобы пояснить свою мысль?

– Да он начал даже выписывать китайскую газету, и не жди, что я могу повторить тебе ее название, – отозвалась она.

– Видишь ли, Магда, мне как раз может понадобиться в ближайшие дни или даже недели человек, который будет читать для меня одну китайскую газету, общаться с китайцами и так далее… Более того, если бы вы могли выехать в Куала-Лумпур послезавтра, вместе со мной, я была бы очень рада. Ну, на день-другой позже.

– А риск будет оплачиваться по особой ставке? – мгновенно отреагировала она.

– Это какой же риск? Разве я что-то говорила про риск?

– Ах, дорогая моя, не нужно быть потомственной ведьмой, чтобы сделать выводы: если ты носишься как сумасшедшая туда-сюда по полуострову, то ты занята чем-то серьезным. Для несерьезных вещей на этом полуострове есть другие люди. Все как в тот раз, правда?

– А ты еще и ведьма?

– Я же сказала, не нужно ею быть. Я просто мирный музыкант, который также обращает внимание на тот простой факт, что мы с Тони нужны тебе уже послезавтра. Знаешь-ка что, нам нужно продумать вопрос о достаточном количестве патронов…

После этих слов я уже не удивилась, когда господин Робинс начал толкать ко мне через стол браунинг, завернутый в газету. Какая там секретность! Все в колонии уже знают, что я веду поиск сбежавшего поэта – и что это исключительно опасное дело. Все знают, кроме меня.

Возрожденный мною к жизни Тони на самом деле был спасен совершенно другими людьми. Доктором ХХ из антиопиумной ассоциации Пенанга и присланными им санитарами. И что это были за санитары! Вежливые молодые китайцы, по виду способные убить буйвола одним ударом кулака, прямо на рисовом поле. Не знаю, на каком диалекте они объяснялись с пациентом, но Тони воспринимал их очень всерьез.

Санитары эти поили Тони сонными травами, кормили его какими-то жидкими и пахнущими лекарством кашами и супами – но при этом попросту не выпускали его из отельной комнаты месяц, другой, третий, спали поперек порога в коридоре, как и положено верным слугам. А за стеной этой комнаты жила Магда, сначала реагировавшая на происходившее грустно-скептически, а потом… потом Магда вдруг поверила, что чудо возможно.

Через четыре месяца в чудо поверили друзья Тони, которые уже похоронили его живьем. Через полгода Тони, не похожий на себя, был предъявлен публике в моем «Элизе», Магда продирижировала в его честь тремя маршами подряд. Он сидел в кресле, похожий на скелет – но с совершенно осмысленными глазами и розовыми щеками. Был очень немногословен, скромно благодарил меня, оплатившую весь этот медицинский эксперимент.

И Тони не только ни разу не был обнаружен с тех пор в опиекурильне, но, вдобавок ко всему, не пил с тех пор больше одного виски за вечер. а также не играл на рояле в кабаре «Трех поросят», короче говоря, покончил со всеми пороками одновременно.

* * *

Казалось, он собирается с силами для чего-то важного. И вот оно пришло.

…И вот он, этот куала-лумпурский дом, носящий скромное имя «Кокосовая роща». Небольшой – просто двухэтажное бунгало, меланхоличный, со слегка облупившейся краской. Желтые стены, белые колонны, бурая черепица. Большой гараж сзади, там же – помещения для слуг. Вот он, главный бой Суна – по фамилии Онг, улыбающийся во весь рот, передние зубы золотые – атрибут моды, предмет гордости. В жаркий полдень носит котелок и очень этим гордится. Принес мне в комнату – главную комнату, над входом – граммофон. Граммофон пока молчит, слышна тихая музыка из помещений для слуг – судя по характерному шипению, у них там радио, настоящее радио, бакелитовый увесистый предмет, шкала которого светится мистическим желтым светом.

Вот итальянский повар, по фамилии – а что вы думали? – Чунг, толстый человечек со счастливой улыбкой, отлично делает чисто итальянское блюдо «чоп суй», это чуть поджаренные овощи с кусочками рыбы и креветками, он готовит эту штуку как-то необычно – чисто по-французски, видимо.

И юная ама, ее зовут А-Нин, она явно подружка Онга, очень довольна возможности подработать в приличном доме.

В гараже, большую часть которого занимает, сверкая сливочной белизной, моя красавица, стоит – что это? Такси в доме? Да нет же, просто передо мной на тонких, как у велосипеда, колесах высится безобразный «Форд-Т», которые ездят поздешним улицам именно в виде такси. Совершенно несуразного кирпичного цвета (кто его красил – ведь все эти гремящие монстры черные?). Впереди у этой машины что-то вроде пятачка между двумя маленькими круглыми фарами. Ну, не пятачок, а скорее черная табличка, похожая на вывеску над лавкой, края таблички отделаны золотистой латунью, так же как и фары. Пачкающаяся маслом жестянка в двадцать с лишним дохлых лошадиных сил, в Америке стоила 250 долларов. Где Ричард ее взял – боже ты мой, этой модели уже двадцать три года? Зачем она ему нужна – возить овощи с базара?

А вот и та самая кокосовая роща – пять пальм в рядочек на похожей на зеленую подушку лужайке, у самой каменной ограды: это мой вид из окон.

Кто это называет кокосовые пальмы стройными? Каждая крива по-своему, прямыми эти стволы не бывают никогда, каждая неустойчиво покачивается на несуразном, длинном, голом стволе, как будто обмотанном посеревшими и окаменевшими бинтами. Пальмы напоминают мне всегда о военных госпиталях или египетских мумиях. Очень грустное дерево, глядя на него, думаешь о смерти.

Впрочем, зачем о ней думать – вот она, жизнь, продолжается, идет очень странным образом. Самое лучшее в ней – в прошлом, зовут это прошлое Элистер Маклин.

Мой мальчик, падающий на залитый соусами пол китайского кофе-хауса и одновременно стреляющий не в того убийцу, который занес свое орудие над его головой, – а в того, который проделывал то же самое со мной.

Элистер, танцующий со мной в сияющей электрическими огнями бальной зале «Ранимеда» – а на самом деле, так же как и я, при каждом повороте лихорадочно ищущий выход, еще не заблокированный нашими противниками.

«Элистер, ты хочешь жить там, в Дели, в белом домике? Может, нам его купить?»

«Да у меня уже есть домик в Калькутте, и тоже белый или был белым. Немножко с прозеленью. Нет, просто хочется посмотреть все, побывать везде…»

«Побываешь, если будешь оставаться злым и терпеливым!»

Элистер Маклин, шпион из Калькутты.

И он же, во время последней нашей встречи, изумленно пытающийся понять: что делает эта скромная служащая кабаре за рулем такого авто, о котором может здесь мечтать разве что султан Селангора или раджа Перлиса?

Да, то была именно последняя наша встреча. Потому что дальше были только письма. Великолепные письма, откровенные, трепетные, умные письма: он умеет писать! Я уже собиралась с силами, чтобы написать ему о самом важном, о том, что он должен был все-таки знать – пока вдруг с изумлением не обнаружила, что отправляю через Бенгальский залив, в Калькутту, уже третье письмо, а ответа почему-то нет.

Собственно, это было все. Вот так просто.

С тех пор – с того, последнего, письма – прошло уже больше года. Мир не обрушился, говорят в таких случаях. Но мир как раз обрушился, и еще как, из окон небоскребов на Уолл-стрит падали банкиры и финансисты, бесполезные бумаги акций нес по нью-йоркским улицам ветер, а потом оказалось, что в результате каучук и олово из британской Малайи упали в цене и не желают подниматься. Потому что покупала их в основном та же несчастная Америка.

Мир стал грустным и каким-то другим, а я… Я осталась та же, хотя в моей жизни и произошли кое-какие перемены. Которые мне очень нравились.

Но сегодня был такой день, когда я постукала каблуками по твердому темному полу тихого куала-лумпурского дома Ричарда Суна, возле белевшего противомоскитного полога кровати, подошла к зеркалу. И долго, задумчиво стояла, размышляя о том, что никогда не пойму, чьи глаза на самом деле смотрят на меня с той стороны стекла.