Цитаты из книг автора «Маша Трауб»

И мы бы жили, как все семьи, – врали бы друг другу, но Кира была бы со мной. Каждый день. С утра до вечера. И ночью тоже. Сейчас, если бы мне пришлось выбирать, я бы выбрала вранье и иллюзию счастливой семейной жизни.

Он шантажирует меня дочерью. Все время напоминает, что Кира сама решила жить в новой семье с папой. Значит, мама плохая. У меня нет больше сил с ним спорить. Я уже не знаю, на что он еще готов пойти, чтобы отобрать у меня Киру. Представляете? Ты живешь с человеком, готовишь ему ужин, жаришь по утрам яичницу, он приезжает в роддом, рожает вместе с тобой, держит за руку, перерезает пуповину, а потом вдруг оказывается даже не подлецом и мерзавцем – просто очень жестоким человеком, который отнимает у тебя дочь. И бравирует тем, что дает ей другой дом, другую маму и другую жизнь.

Почему взрослые все время плачут? Бабушка плачет, мама плачет, вы тоже плачете, а детей успокаиваете? – спросила Настя, – Разве плохо плакать? Почему детям нельзя, а взрослым можно? Мне мама запрещает плакать, а сама плачет, я замечаю, хотя она говорит, что лук чистила. Но я же не маленькая.

И ты его простила? – спросила Женя. – Нет. Но мы живем вместе. Только не понимаю, зачем, – призналась Марина и замолчала. Да, только сейчас она смогла произнести вслух то, о чем думала весь последний год. Она не понимает, зачем живет так, как живет. – А это можно забыть, ну хоть когда-нибудь? – спросила Женя.

Вот ты сейчас лучше молчи. Просто молчи или я тебя убью! – Женя вдруг перестала быть милой, доброй и слегка заполошной. Перестала причитать и плакать. – И, кстати, давно хотела тебе сказать: не лезь к Катюше со своей йогой и перезагрузкой. Понял?

а в наше время смеялись над теми, кто не делился, – единоличниками называли. И это, я вам скажу, было очень позорно. Если женщина уют создавала в доме, в модных вещах ходила, в ателье бегала, ткань покупала или косметику, так сразу клеймо – мещанка или проститутка. Вот мы и выросли – одно платье да один лифчик на все про все. Трусы да рейтузы. Колготки штопаные-перештопаные. Одна помада – на палец намажешь да по щекам разотрешь. Румяна получались. Губы накрасишь, а на работе начальница зыркнет – слишком ярко. Ну и идешь в туалет стирать. А жалко же помаду! Для мужа нарядишься, накрасишься, на бигуди накрутишься, а он придет и даже не замечает. Обидно, что столько денег потратила, и всё зря. Денег нет, мяса нет, картошка гнилая, да и за той стоять надо, а все равно праздники отмечали. Традиция. Обязательно с гостями. Чтобы тарелки в три ряда на столе громоздились. Салаты тазами кромсали, чтобы, не дай бог, ничего плохого соседи не сказали. Последние деньги на эти застолья тратили.

Благодарность. Обычное «спасибо». От Гриши Марина редко слышала «спасибо». Он скорее был как зять Светланы Михайловны – воспринимал все как должное. Разве это сложно? А когда ей приносили вино на пляж? Да никогда. Гриша даже чай заваривал только себе. Как-то Марина спросила, почему он не хочет предложить ей чай. «Ты же всегда пьешь кофе», – ответил он. Сейчас Марине казалось, что последний год она прожила впустую. Она больше ничего не чувствовала – ни радости, ни горести, никаких эмоций. Спокойный ровный год. Гриша, мама, Аня. Аня, мама, Гриша. И никто ни разу за этот год не сказал ей обычного «спасибо» и не предложил чашку чая.

У тебя какие-то странные представления о творческом развитии ребенка. Ладно, я подожду. Мне кажется, Аня сама бросит и бассейн, и фигурное катание. Ты хоть знаешь, что она плачет и не хочет идти? – Ну и что? Поплачет, перестанет. Пусть учится себя преодолевать. – Она маленькая. Она не должна себя преодолевать, Гриш. Она должна играть в куклы, в догонялки с подружками и учиться кататься на велосипеде!

Много лет подряд он просыпался в четыре утра, потом в пять тридцать, в семь сорок и, выждав еще пять минут, вставал

– Отдохни там, развейся, – пожелала мама, но очень, как бы это сказать, по-светски, неискренне.