Глава 9

И я написала. Жалостливое письмо на адрес дядюшки моего отца. Мне он приходился немного дедушкой, но раз он не сильно старше папеньки, должен был быть ещё при памяти.

Дворник отнёс письмо, пообещав успеть до времени отправки из города, а мне оставалось ждать.

Сначала я увидела себя в отражении стекла. Нет, я видела себя и в зеркале. Но сегодня при утреннем свете, пении птиц, задумалась и заметила чуть перетянутый рубцом глаз.

Повернулась.

Стекло, словно темное зеркало, отразило мой силуэт, и я впервые за долгое время по-настоящему увидела себя. И рассматривала себя не как незнакомую женщину. Впервые я поняла, что это именно я. И с этим придётся как-то жить.

Ожоги на лице, которые я не прятала старательно под платком, выглядели особенно заметно в утреннем свете. Неровные рубцы тянулись от виска к подбородку, искажая черты лица. Угол левого глаза, непослушный, будто взятый с другого лица, смотрел чуть в сторону, придавая взгляду странное выражение. Но даже сквозь эту пелену шрамов проглядывал яркий, почти нереальный цвет глаз бывшей хозяйки тела – насыщенный, пронзительно-синий.

Когда-то, наверное, они были действительно изумительными, притягивающими взгляд своей глубиной и чистотой. А сейчас… сейчас эти глаза кричали о былой красоте, заключённой в искажённую оболочку.

Я представила чистейший аметист в уродливой оправе. Именно так выглядели мои глаза. Это было лучшим сравнением.

До этого момента я старалась отмахиваться от неприятных мыслей о своей внешности, занимая себя делами, стараясь не смотреть в зеркало лишний раз. Но сегодня я вдруг почувствовала, как волна горечи и самосожаления захлёстывает меня, накрывает с головой.

Вот сейчас, именно сейчас Марфа была мне необходима с этими её словами о жизни, о её ценности. Все нехорошие мысли, которые я так упорно отгоняла, тёмными птицами слетелись в душу, начиная клевать и терзать изнутри.

Я вдруг вспомнила, что мне теперь девятнадцать лет. Девятнадцать, а не около семидесяти. И мне ещё жить всю жизнь.

А жизнь, будто стараясь сделать мне ещё больнее, ещё страшнее, не стала дожидаться, когда я приду в норму, и подложила ещё одну свинью в виде нарисовавшегося гостя.

В дверь настойчиво постучали, когда солнце закатным светом от горизонта залило всё вокруг золотом. Я любила этот «золотой час». Время перед закатом было поистине волшебным и способно было любую грязь, любые колдобины на дорогах украсить так, что та представала прекрасными барханами золотого песка. Этот свет творил чудеса и с лицами: делал кожу матовой, ровной, высвечивал в нужном ракурсе.

Такими вот вечерами жизнь казалась сносной даже в самых чудовищных ситуациях. И мои упаднические мысли уже начали было отступать. Но…

Марфа, выглянув в окно, побледнела:

– Барышня, это Аркадий Петрович, – прошептала она, словно давая мне решить: открывать двери или не стоит.

Я замерла. Это имя было знакомо, но я все никак не могла понять откуда?

– Открывай, – приказала я Марфе, вспомнив, что так зовут моего отверженного жениха.

Экономка, как мне показалась была чрезмерно взволнована. Или испугана? Неужто он настолько чудовище? Ну, если он и расстроен, то увидев меня нынешнюю, думаю, не будет особо горевать.

Чуть замешкавшись в прихожей, на пороге гостиной появился мужчина. Хорошо, что один, без компании. Если бы явились несколько человек, мне пришлось бы соображать: кто из них жених.

Аркадий Петрович возвышался в дверном проёме – статный мужчина лет тридцати. Безупречно уложенные тёмные волосы, правильные черты лица, которые не портило даже снисходительное выражение лица: правый уголок рта был чуть приподнят в ехидной улыбке.

Дорогой сюртук сидел безупречно, выдавая привычку одеваться у лучших портных. Серые глаза нежданного визитёра смотрели пристально, изучающе, как бы пытаясь найти в моем лице прежнюю Веру. В этом взгляде сквозило что-то собственническое, отчего становилось не по себе. Холёные руки с длинными пальцами и печаткой на мизинце нервно теребили трость с серебряным набалдашником.

– Ты совсем другая, – произнёс он с плохо скрываемым раздражением.

– Прости, раз уж мы на ты. Пришлось поучаствовать в пожаре. Так сказать, снабдить его горючим, – внутри у меня словно взорвался и начал поднимать на поверхность лаву вулкан. Такой мощи, запитанной на ненависти, я не испытывала никогда.

Подумалось: если во мне появилась какая-то неведомая сила, то вот с этой силою я точно могла убить, лишь прикоснувшись к человеку мизинцем. Что я сделала плохого? Отчего столько ненависти в его взгляде?

Поднявшись с дивана и не давая ему пройти в гостиную, я пошла наперерез.

– Как ты могла написать мне отказ? Как ты могла опозорить меня? – он говорил отрывисто, даже злобно. Верхняя губа оголяла зубы при каждом слове, и он становился похожим на огрызающуюся собаку.

– Я честно написала, что страшна, и не желаю тебе такой жены!

– Вот это письмо ты написала мне. И пока я был в отъезде, его прочла моя семья! – он бросил мне в лицо развернутый лист. Я автоматически глянула на Марфу, стоящую за его спиной. Похоже, она готова была вломить по его тупой голове. Иначе зачем в её руке была кочерга?

Марфа опустила глаза. И я поняла, что там написано совсем не то, что я диктовала. Поднимать лист с пола я не стала.

– Уходи. Иначе я заявлю, что ты угрожаешь! – я говорила громко. Елена в кухне должна была слышать и, наверное, позвать Николая на всякий случай.

– Даже держишься иначе, говоришь, как сумасшедшая, – он хохотнул, и его лицо стало похожим на маску. – Куда делась твоя грация, твоя утончённость? Где твоя великолепная белоснежная кожа? – каждое его слово ранило как нож. Все мои рубцы снова горели огнём по-настоящему.

– Убирайся, Аркадий, уходи, – чувствуя, что силы покидают, я удивилась: где же та страсть, с которой я готовилась обороняться?

– Ты страшилище, Вера. Стра – ши – ли – ще! – голос его вдруг начал звучать как эхо. Потом комната сделала кувырок и…

…Я оказалась дома. Дома, в старой квартире, где мы жили с родителями. Где я ходила в школу, откуда мне пришлось уехать из-за того, что жизнь моя очень круто изменилась.

Глава 10

Я думала, больше никогда не вернусь в свое прошлое, так тщательно забытое, укрытое от меня памятью. Но перед глазами опять стоял день, когда после долгой болезни я вернулась в школу. Это был пятый класс.

Я просто заступилась за свою маму, которую на улице остановил незнакомец. Она сначала отталкивала его, стараясь закрыть собой меня. Но потом он вынул нож и приставил к её шее.

Он просил деньги. Он просил отдать сумку. Но мама потом рассказывала, что она замерла, будто окаменела, и не могла даже пошевелить рукой. Только шептала:

– Алиса, беги, беги, прошу, дочка, убегай!

А я, не раздумывая, повисла на локте этого бандита, пытаясь помочь ей, мне хотелось одного – чтобы он убрал нож подальше от маминой шеи.

И он оттолкнул меня той же рукой. Наотмашь, а нож полоснул по щеке.

Мне не было больно. Было горячо от хлынувшей крови.

И тогда мама очнулась, оттолкнула его, схватила меня в охапку и побежала. Она даже не обернулась. И как потом рассказывала: даже не задумалась, что он может напасть сзади. Лишь бы спасти меня. Благо больница была недалеко. Рассказывали, что мужчины пытались меня забрать, чтобы помочь, но мама не отдавала. Она бежала по тёмному городу, прижимая моё лицо к своей груди так, что мне трудно было дышать.

А потом, через несколько месяцев, почти перед летними каникулами я вернулась в школу…

Я вошла в класс, стараясь держаться как можно незаметнее. Но разве можно спрятать то, что у тебя на лице? Свежий, еще багровый рубец тянулся от виска почти до подбородка.

После больниц и операций зеркало стало моим злейшим врагом, а потом и взгляды… Шёпот пополз по классу, как ядовитая змея. Я опустила голову, пытаясь раствориться в воздухе, но чувствовала, как десятки глаз сверлят мою спину.

Учитель радостно объявила, что я вернулась, что мне нужна поддержка. Девочки потянулись, чтобы выразить её, но только пока в классе была Наталья Андреевна.

И вот через пару часов, словно гром среди ясного неба, раздался громкий издевательский голос: "Эй, Алиса, а что это у тебя такое? Тебя что, медведь подрал?".

Класс взорвался хохотом. Я почувствовала, как мир вокруг рушится. Кровь бросилась к лицу, сердце бешено заколотилось в груди. "Медвежьи отметины, вот это да!", – не унимался задира, и его противный голос тонул в общем гуле насмешек. Слезы обожгли глаза, но я стиснула зубы.

Нет, я не покажу им свою слабость, они меня не сломают. Дома меня ждёт мама, мои книги, вечером вернётся папа. И я ни за что не расскажу им о том, что пережила в школе.

А позже меня стали называть Страшилище. Вместо Алисы я стала вот этим.

И только перед выпускным классом, когда родители узнали подробности моей школьной жизни, мы переехали, чтобы начать новую жизнь. А я попала в золотые руки лицевого хирурга.

А еще через пару лет шрам стал белым, тонким, как линия, проведенная иглой. Я выучилась в университете, стала опытным биологом. Темой диплома и направлением дальнейшей работы косметологом стало изучение новых растений. Я хотела трудиться в поисках лучшего результата после таких операций, как моя

Множество разработанных мною кремов, сывороток, пластырей и даже таблеток на основе трав помогают женщинам всего мира. Но когда мне пришлось поехать в родной город, встретив одноклассника, услышала:

– О! Алиска! Неужто это ты, Страшилище? Тебя не узнать!

Вот так. Ты можешь стать даже космонавтом, открыть новые планеты, завести дружбу с инопланетянами или покорить Эверест, но если в школе была Страшилищем, останешься им навсегда.

Память с большой охотой открывала мне всё новые и новые воспоминания из того ужасного времени. А я смаковала их, как красный острый перец, зная, что они нанесут только новые раны. Но, видимо, это нужно было пережить.

И очень «кстати» я недавно начала присматриваться к себе, хоть до этого и была спокойна как столб. Просто… теперь я понимала, что это я – Алиса из двадцать первого века, а не другая девушка Вера – из девятнадцатого.

Это я. Теперь это моя жизнь, моя судьба, теперь это моё лицо. И мне снова быть Страшилищем!

– Верочка, голубушка, – голос Марфы выдернул меня из мыслей. Я повернула голову. Она стояла в дверях.

– Что? – сухие губы трескались, лицо сводило от сухости. Мы смазывали его три раза в день маслом. Но сегодня мне было не до этого.

– Прости меня, девочка. Я не хотела, чтобы он вернулся. Поэтому написала, что не хочу выходить замуж за самовлюблённого павлина. А ещё написала, что он смеётся, как курица и …

– Жестокость рождает только жестокость, Марфа. Не нужно было этого делать. Когда ты описала его мне, я решила написать именно так. Потому что эти люди ранимы. И потом они приходят и ровняют тебя с землей.

– Нужно подняться. Ты лежишь уже второй день.

– Нет. Я пока не хочу. У меня нет ни сил, ни желания. Если ты тяготишься мной, можешь быть свободна, – я говорила как робот, а думала совсем о другом: здесь нет операций на лице, здесь никто не избавит меня от этих красных шрамов. И они куда страшнее, чем мой единственный, который при желании можно было прикрыть прической, платком, покрыв его плотнее.

– Михаил Иваныч ответил. Написал, что готов стать опекуном, но только на твоей территории. Он готов переехать… но тебе придётся его содержать, – осторожно сказала Марфа.

– Так скоро? Он что, на соседней улице живет? – спросила я.

– Нет, в Москве.

– А мы? Мы где живем? – вдруг до меня дошло, что я даже города не знаю.

– В Нижнем Новгороде, Верочка.

– Отлично. Ответь ему. Пусть едет как можно скорее. Только прошу, не пиши, что он старый жадный пердун. И нам он нафиг не упёрся, а нужен лишь документ об опеке, хорошо? – я отвернулась к окну и уставилась на краешек дома напротив. Он был далеко, и видно было с моей кровати только уголок крыши. И на нем крутился петушок.