Глава 7

Все утро следующего дня мы с Николаем изучали пожарище. Он вызвал мужиков, с которыми они разобрали крышу. Благо здание было покрыто черепицей, и разбирать можно было без крана.

Параллельно я осматривала территорию вокруг дома. Усадьба была большой, но мне показалось, что сгоревшая лаборатория, стоящая поодаль, раньше была частью дома, поскольку сам дом, имеющий вид буквы “Г”, раньше, скорее всего, был П-образным.

Я ходила возле этих раскопок под осуждающим взглядом Марфы и ковыряла носком туфли тут и там валяющиеся осколки стекла, зеркал, обрывки картона или чего-то похожего. Было ощущение, что я должна найти нечто важное. Головой понимала, что сохраниться здесь особо ничего не могло, но поделать с собой ничего не могла.

Я велела все обрывки бумаг складывать в таз, ничего не выбрасывать. Каждую склянку, оказавшуюся целой, отставлять в сарай. Склянки эти были колбами разных размеров. Из толстого стекла, и что меня умиляло, так это разница между современными и этими, которые хотелось назвать раритетом.

Надежда побольше узнать об отце, а самое главное – его смерти, не покидала меня, хоть и являлась частично методом избегания. Избегания самой себя.

Через пару часов экономка почти силой увела меня домой и, усадив в библиотеке, заставила выпить чашку чая с молоком и медом. Я даже заподозрила её в желании вернуть меня за расчёты. Словно, если я пересчитаю ещё пару раз, всё изменится или найдётся какая-то ошибка. И мы снова заживём сытой и счастливой жизнью.

Крик, полный боли, пронесся по дому, что-то упало, а потом завыло, как раненое животное. Я, склонившаяся над отцовскими записями в кабинете, вздрогнула и тут же бросилась на звук. Сердце колотилось, в голове мелькнула мысль о новом пожаре, но, забежав в гостиную, поняла, что в кухне кричит Елена.

В кухне царил хаос. Марфа, всплескивая руками, причитала над сидящей на полу кухаркой. Елена орала, но, завидев меня, начала подвывать. Николай, нахмурившись, пытался приподнять её, но та только шипела от боли. На полу возле опрокинутого ведра растекалась лужа воды.

– Что случилось? – я старалась не показывать накатившего страха.

– Упала, вот что! – заголосила кухарка. – Пол проклятый, скользкий как лед! И чего только натираю этот паркет? Чтобы голову себе сломать? Ногу подвернула, – Елена еле говорила, а лицо становилось всё белее и белее.

Я опустилась на корточки рядом. Лицо кухарки было искажено гримасой боли, слезы текли по щекам. Нога в районе щиколотки выглядела отёкшей, и, похоже, это было только начало.

– Дай посмотрю, – тихо сказала я, стараясь говорить спокойно, хотя внутри всё дрожало от волнения. Осторожно прикоснулась пальцами к распухшей щиколотке, стараясь прощупать кости. Елена вскрикнула еще громче:

– Больно! Не трогай! – застонала она, отдергивая ногу.

– Потерпи немного, – я говорила тихо и мелодично, а действовать старалась как можно нежнее.

Я вспомнила, как доктор ощупывал руку сына пару лет назад. Взрослый лоб прокатился на мотоцикле. Отделался переломом руки. Продал опасную игрушку и больше не вспоминал.

Инстинктивно я начала легонько поглаживать щиколотку Елены, стараясь согреть место ушиба теплом своих рук. А Марфе велела врача вызвать. Неожиданно крики Елены стали тише, потом и вовсе стихли. Я подняла глаза и увидела, как боль постепенно уходит с лица кухарки. Слезы ещё не высохли, дыхание выровнялось.

– А как это? Тише стало, – прошептала Елена, удивленно глядя на меня. Она успокоилась, но по щекам все ещё катились крупные капли слёз. Потом зыркнула на Марфу.

– Марфа, ты чего тут. Бегите за врачом! – не понимая, почему она не торопится, повысила я голос.

– Да не надо врача, Вера Николаевна. Вишь, ерунда какая оказалась, – Елена уже улыбалась.

– Я просто разогрела, кровь разбежалась по венам. Но надо холод на отёк, – я тёрла всё сильнее, пока Елена, наверное, пребывала в шоке и от этого не чувствовала боли. Надо было посылать за доктором. Но я словно увязла руками в её ноге, не могла отпустить, всё тёрла и тёрла.

Из странного, кроме спадающей опухоли, было еще кое-что… Руки мои начали будто гореть. Ощущение было, словно перед ними стоял обогреватель, и я все ближе и ближе подносила к нему ладони.

– Вообще не болит… Вы… вы… как-то… потёрли и… отпускать начало… – кухарка пялилась то на меня, то на Марфу. В момент, когда она дёрнула ногой, видимо желая проверить, я смогла от нее “отлипнуть”.

В кухне повисла тишина. И в этот момент вошел Николай.

– Иди-ка ты отсюда, тут юбку надобно снять. Иди. Как понадобишься, крикну, – Марфа отпустила руку Елены и силой выгнала дворника на улицу.

– Он бы помог нам. Надо поднять, – я было начала подхватывать кухарку под руки. – Выведем на улицу. А там и… – я чуть не стукнула себя по лбу, потому что никакая скорая помощь здесь не приедет!

– Она сама встанет, – каким-то не своим голосом заявила Марфа. – Вставай, – приказала она Елене, а меня отстранила от нее.

– Да ты что? Там такой отёк! – я рвалась помочь, уверенная, что как только грузная женщина встанет на ногу, тишину снова разорвёт её крик. Но снова глянула на ногу – отёк еще сильнее опал.

– Вообще не болит, – вдруг заявила Елена.

– Правда? – спросила я, не веря своим ушам.

– Правда… Будто тепло какое-то пошло… Диво какое-то… Елена осторожно пошевелила пальцами ноги, и я заметила, что отёк стал значительно меньше.

Кухарка встала без нашей помощи и, бережно опираясь о стол, готовая к новому приступу боли, наступила на ногу всем весом. До этого она поднималась осторожно, почти не становясь на нее.

В кухне было так же тихо, никто не закричал..

– Ни слова об этом, – Марфа зыркнула на Елену и добавила: – Иди в комнату. Через дом иди. Не попадайся Николаю. Я ужин сготовлю сама. Завтра выйдешь хромая.

– Поняла, – ответила Елена и вышла в гостиную.

– Что это было? – до сих пор я не могла пошевелиться.

– Потом об этом, ладно? – Марфа отставила с огня сковороду, на которой горел лук. – Я приготовлю. Поедим, отдохнём. А завтра новый день начнётся. Там и посмотрим, – снова совершенно размыто описала наше будущее Марфа.

– Начнётся, Марфа, только что это всё? – я протянула вперед ладони. Кончики пальцев странно можжали. А в ладони тукало так, словно пульсировал нарыв.

– Тебе надо поесть. Много и сытно.

Ужинала я и правда с особой охотой, словно не ела до этого три дня или же сделала очень тяжелую физическую работу. А еще очень сильно кружилась голова, будто вот-вот потеряю сознание.

Я чувствовала себя сбитой с толку. Как это всё получилось? Почему Марфа так настаивает на молчании? И этот её взгляд… Словно она взяла время на обдумывание сама. Но спрашивать сейчас было бесполезно. Марфа явно не хотела ничего объяснять. Придётся пока просто принять это как есть и попытаться разобраться во всём позже.

Вернувшись в свою спальню, я закрыла дверь и прислонилась к ней спиной, словно пытаясь отгородиться не только от дома, но и от собственных мыслей. Сердце всё ещё стучало быстрее обычного, но теперь уже не от испуга, а от какого-то странного, непонятного волнения.

Я протянула перед собой руки, рассматривая с ладони. Кожа на них была покрыта неровными рубцами от ожогов, но сквозь них всё равно проступали тонкие линии жизни, судьбы… или чего-то ещё?

Медленно поворачивая руки, рассматривала каждый палец, каждую костяшку. Это были обычные руки, которые недавно перенесли очень много боли. Но сегодня… сегодня они, кажется, успокоили боль другого человека. Я закрыла глаза, пытаясь восстановить в памяти момент в кухне. Крик Елены, испуганное лицо Марфы, суматоха … а потом…

Что я тогда чувствовала? Тепло? Да, тепло, исходящее от тела Елены, и ещё… какое-то покалывание, словно легкий электрический разряд, пробежавший от пальцев к ноге кухарки. И боль… Откуда взялся этот жар? Но ведь и он быстро отступил!.

Я потёрла ладонью лоб, пытаясь унять нарастающую путаницу в голове. Может, это просто совпадение? Может, Елене просто стало легче оттого, что ногу приподняли и немного согрели?

Усталость от пережитого дня и от новых вопросов всё-таки взяла своё. Я разделась, осторожно, чтобы не задеть обожжённые места, легла в постель и закрыла глаза. В голове долго продолжали крутиться обрывки дневниковых записей отца, испуганное лицо Елены, тревожный шёпот Марфы… Но постепенно всё это отступило, погружая в темноту и сон.

Глава 8

Раннее утро выдалось прохладным. Едва свежий, напоённый благоуханием цветущих яблонь воздух коснулся моей кожи, стало легче. Влага, повисшая в воздухе, сильно облегчала ощущения на лице.

Я стояла на террасе, когда увидела знакомую фигуру жандарма, шагающего по направлению к дому в сопровождении своего неизменного помощника. Сердце тревожно забилось в груди.

"Что ему снова нужно?" – промелькнуло в голове.

– Доброе утро, Вера Николаевна, – крикнул он издалека, от самых ворот. Я, не оборачиваясь, услышала, как из дома вышла Марфа.

– Идёмте, я лицо ваше забинтую, – поторопила она меня, но я, сделав шаг, все так же осталась стоять.

– Не стоит. Зачем мне прятаться. Он не свататься приехал, поди, – я решилась. И как на меня будут смотреть – десятое дело.

– Ну… – Марфа посмотрела на меня внимательно, словно не узнав. Потом зачем-то вытерла совершенно чистые и сухие руки о белоснежный передник и этим движением помяла его.

– Доброе утро, – поздоровался еще раз жандарм, подходя ближе. Его взгляд был одновременно участливым и изучающим. – Надеюсь, вы хорошо отдохнули?

– Доброе утро, – ответила я, стараясь сохранить спокойствие в голосе. – Насколько это возможно.

– Я понимаю, – кивнул жандарм, потом, заметив, что лицо мое не забинтовано, отшатнулся, опустил глаза. Я сделала вид, что не заметила этого.

– Я хотел узнать, не вспомнили ли вы чего-нибудь ещё о той ночи? Любая деталь может быть важна.

– Я уже говорила вам, что вообще ничего не помню. Был пожар, я пыталась спастись… это все. Мало того… Я вначале не призналась, но память моя… Я не могу даже описать своей жизни до пожара.

– Ого! А доктор что вам сказал? – штабс-ротмистр Северцев покрутил у губы несуществующий ус. Потом глянул на Марфу: видимо, отметил, что та сегодня молчит.

– Доктор мёртвой её признал, а потом, когда Верочка громко задышала, креститься начал. Вот так! Вроде как даже не сознание теряла, а будто умерла и вернулась к нам. Поэтому, не надо её сильно тревожить, – Марфа продолжая теребить передник.

Мы стояли возле крыльца, но экономка в этот раз не торопилась приглашать гостей в дом. Я тоже молчала.

– Понимаю. Не стану особо докучать барышне. Но, возможно, что-то всплывет в памяти позже. Если это произойдет, пожалуйста, сообщите мне, – он отвернулся и уже было собирался направиться к выходу, как понял, что его помощник исчез. Покрутив головой, он обнаружил того за яблонями.

В этот же момент незваный гость заметил, что рабочие разбирают обгоревшие остатки лаборатории. Жандарм перевёл взгляд на пожарище, потом снова посмотрел на меня.

– Что ж, тогда пойду посмотрю, что там осталось, – произнёс он с каким-то странным оттенком в голосе и направился в сторону руин. Мне показалось, что ему просто по-человечески любопытно поглазеть. Не было в этом желании профессионального задора.

Я не торопилась за ним, и попросила Марфу сделать чай. Встала недавно и ещё не успела позавтракать.

Елена вынесла чай прямо на крыльцо. И только после пары глотков обжигающего свежезаваренного травяного чая отдала экономке чашку и направилась к развалинам. Лучше самой слышать и видеть что господа жандармы будут спрашивать у работяг и что там найдут.

Солнце уже начинало греть, но недостаточно, чтобы расправить плечи. Толстый платок, накинутый на меня Марфой, слабо справлялся со своей задачей.

Лёгкий утренний ветерок приносил запах гари от кучи. Хотя, кучей это место уже нельзя было назвать. Обломки кирпичей рабочие накануне грузили в телегу и вывозили. Сейчас это больше походило на помойку.

Жандарм внимательно слушал нашего дворника, не сводя с него пронзительного взгляда. Я стояла чуть поодаль, наблюдая за ними и прислушиваясь к диалогу.

– Ты уверен? – переспросил жандарм дворника о чём-то. Его голос звучал спокойно, но в словах чувствовалась стальная нотка. – Абсолютно уверен, что ничего необычного не видели? Никаких предметов, которые не принадлежали бы дому? – под стальным взглядом Северцева наш Николай словно уменьшался в размерах.

– Господин жандарм, да что я, враг себе, что ли? Я здесь вырос, каждый гвоздь знаю. Все, что тут было – наше, хозяйское. А что не сгорело, то вот оно, валяется, – он кивнул на груду отложенных до времени балок и покореженной утвари.

Жандарм окинул взглядом развалины ещё раз. Рабочие копошились, разбирая завалы, вытаскивая наружу почерневшие обломки мебели, посуду, какие-то обрывки ткани. Среди всего этого мусора действительно сложно было что-то разглядеть.

В этот момент Северцев, а потом и я заметили, что к нам направляется высокий сухощавый старик с густыми седыми бровями, нависшими над проницательными серыми глазами.

На нём был добротный сюртук, несмотря на утреннюю прохладу, расстёгнутый на груди, и высокие сапоги, блестевшие среди всего этого пепла и пыли. Подойдя ближе, мужчина степенно кивнул Северцеву и мальчишке-жандарму, остановив взгляд на развалинах дома.

– Вот беда-то какая, – произнес он густым басом, покачивая головой. – Выяснили уже как это приключилось? – потом он перевёл взгляд на меня, и его как будто даже качнуло от моего вида. – Верочка, когда похороны прошли, ты еще в забытьи лежала, – мужчина протянул руку и положил на моё плечо.

Показалось, или меня будто легонько щёлкнуло током. Как бывает от синтетической кофточки, когда снимаешь её через голову и она трется о волосы. Но здесь синтетики еще не было.

Я поняла, что это тот самый сосед. Тот самый Строгов. Но я не помнила его имени и отчества. Или при мне его не называли.

– Александр Николаевич, – обратился к Строгову жандарм, и я расслабилась. Надо было запомнить его имя. Не раз, поди, встретиться еще придётся. – Вера Николаевна память потеряла. Вообще ничего не помнит. И вас, тоже, скорее всего, – он развёл руки в беспомощном жесте.

– Да, это так. Но очень надеюсь, что она вернётся, – подтвердила я, заметив, что сосед старается не смотреть в моё лицо.

– А как же… – Строгов свёл брови и теперь оглядывался, словно кого-то искал. – Как дела обстоят с опекуном?

– Позвольте откланяться: пора на службу! – к моей радости объявил штабс-ротмистр Северцев, поклонился и направился к калитке, опять отыскивая взглядом помощника.

Тот выскочил из дома, за ним вышла Марфа. Я заметила, как она осторожно, практически незаметно, перекрестила его спину.

– Нет опекуна. И я так же не помню никого из своих родственников, Александр Николаевич. Может, вы подскажете кого-то, кто не захочет выгнать меня из дома или… – я натянуто улыбнулась.

– Девочка моя… – он аккуратно обнял меня и потянул подальше от крыльца. Это показалось мне немного подозрительным: словно он не хотел, чтобы Марфа слышала наш разговор. И этим внёс в мои мысли очередной раздрай. – Есть у твоего отца дядя. И он, как мне помнится, жив ещё. Дядя чуть старше моего дорогого Николая Палыча, царствие ему небесного… Но я его ни разу не видел.

– Значит, кроме него больше никого вообще? – я остановилась и повернулась к собеседнику. – Но… почему его не было на похоронах?

– Они повздорили сколько-то лет назад, и он не счёл необходимым приехать на похороны. Но теперь, думаю, тебе стоит написать ему письмо. Нотариус направлял ему известие о смерти. На него он ответил. Чтобы вас не тревожить, я сам возьму адрес у нотариуса и передам вашей Марфе. А вы напишите, девочка моя, напишите.

– Спасибо вам. Я рада, что вы рядом, – я, конечно, лукавила: ведь держать ухо востро необходимо везде. А чем мягче стелют, тем жестче спать – это всем известное правило!