8. Нина пишет

Стол они начали делать в воскресенье.

Нина потом всегда говорила «мы», хотя Александр отгонял её от досок и разрешил только держать рейку. День был тёплый, окно открыто. Во дворе сушили бельё, и через каждые несколько минут на занавеске появлялась тень от чужой простыни.

Он хотел сделать всё как следует. Хорошие соединения, выдвижной ящик для ложек, край без острых углов. Нина просила самый обыкновенный стол, за которым можно есть.

— Я обыкновенный и делаю.

— С ящиком.

— А что плохого в ящике?

— Пока ничего. Покажи, когда будет.

Она сидела на сундуке и чистила картошку. Очистки падали в старую газету. Александр каждый раз опасался, что они попадут на заготовки, хотя Нина устроилась далеко и не уронила ни одной.

К обеду он собрал основание. Поставил на пол, надавил ладонями, проверил углы. Нина отставила миску и тоже надавила.

— Сидеть можно?

— Это стол, Нин.

— Пока нельзя за ним кушать, может, хоть сидеть можно?

Она засмеялась, увидев его лицо. Александр хотел объяснить, сколько осталось работы, но сам улыбнулся.

Потом его попросили срочно закончить чужой шкаф. Потом понадобились парты. Столешницу он отложил отдельно, чтобы древесина не повелась. Всё собирался принести домой и поставить. Потом уже из части отвечал Нине: «Доделаю».

Калинин проснулся от того, что Павел тянул его за рукав.

— Пойдём. Дали человека.

Он не сразу понял, где находится. Спина упиралась в деревянный щит, во рту было сухо. Уснул сидя, пока ждал разрешения осмотреть нижний проход. Сон занял, наверное, несколько минут, а возвращаться из него пришлось дольше.

— Какого человека?

— Из охраны. Ланг сказал идти. Сейчас, пока погрузку не начали.

Калинин поднялся. Левую ногу отсидел; пришлось постоять, опираясь на верстак. Павел протянул инструмент. Александр автоматически проверил, всё ли на месте, и только потом пошёл.

Внизу пахло сыростью и старой известью. Между стойками были уложены доски, по ним утром должны были протащить тяжёлое оборудование. Под настилом оставался проход, где рабочие укладывали кабель. Если опора не выдержит, людям там некуда будет отступить.

Ланг ждал у лестницы. В одной руке держал лампу, другой отводил от лица провод.

— Покажите, — сказал он через Павла.

Калинин спустился на несколько ступеней, присел, посветил снизу. На торце стойки древесина потемнела. Он осторожно нажал отвёрткой: металл вошёл слишком легко.

Ланг наклонился, увидел и выругался.

Охранник потребовал поторопиться.

— Сам спустись, — сказал механик. — Посмотри, на чём стоишь.

Тот не спустился, но отступил от края.

Александр начал объяснять Павлу, что нужно принести. Слова шли быстро: доску сюда, временно разгрузить, убрать верхние ящики. Павел повторял по-немецки, запинался. Калинин уже раздражённо махнул рукой, хотел сам показать всё сразу, но заметил лицо товарища и остановился.

— Сначала ящики снять, — сказал медленнее. — Потом остальное.

Павел перевёл. Ланг кивнул.

Через полчаса в проходе стало тесно от людей. Они снимали верхний груз, передавали пустые ящики наверх, выносили повреждённые доски. Калинин работал вместе со всеми. Один раз лампа погасла, пришлось ждать, прижавшись к стене, пока Ланг менял соединение. В темноте люди дышали совсем рядом. Кто-то спросил, нельзя ли оставить всё до утра.

— Утром по этому поедут, — сказал Павел.

Никто больше не спрашивал.

Когда вытащили нижнюю часть опоры, она распалась у Калинина в руках. Снаружи держалась тонкая корка. Внутри дерево было рыхлым, как мокрый хлеб.

Ланг поставил обломок у лестницы, велев не выбрасывать.

Александр посмотрел на освобождённый проход. Дальше, за поворотом, находилась небольшая служебная дверь. Именно через неё Павел надеялся выйти к разгрузочной площадке. Вечером возле двери обычно оставался один охранник, а иногда и вовсе никого.

Теперь Брандт стоял в проёме с двумя солдатами.

Он пришёл проверить сообщение о повреждении. Осмотрел опору, записал фамилии, затем велел до окончания работ закрыть нижний выход и поставить пост у лестницы. С улицы ответили, что приказ понятен.