2. Подпись

Калинин вытащил письмо из подкладки, когда Павел отвернулся к двери.

Бумага стала мягкой на сгибах. Одно слово протёрлось почти насквозь, и Александр каждый раз придерживал это место пальцем, хотя давно помнил, что там написано. Сначала он развернул нижний край.

«Твоя Нина».

Только после этого начал читать с первой строки.

— Опять? — спросил Павел, не поворачиваясь.

— Ты смотри.

— Я смотрю. Ты каждый вечер разворачиваешь. Что там нового?

— Ничего.

Из коридора тянуло варёной брюквой и мокрой одеждой. В столярной было теплее, чем в бараке: за стеной шли трубы, которые приходилось закрывать деревянными щитами. Один щит Калинин ещё не закончил. На верстаке лежали три одинаковые планки и четвёртая, испорченная Павлом.

Нина писала, что достала гвозди. Хорошие, не ржавые. Сосед обещал поправить ставню, но пришёл, посмотрел и сказал, что после такой работы только переделывать целиком. Александр знал соседа и по этим словам почти слышал его голос.

Дальше шло про работу, про женщину, которая заняла очередь, а потом ушла на полдня и всё равно хотела встать первой. Нина не пустила. Александр улыбнулся: конечно, не пустила.

«Стол твой стоит. Если ты думаешь, что я забыла, то зря. Сундук каждый раз двигать тяжело, а кушать на двух табуретках мне надоело. Приедешь, сперва доделаешь, потом будешь рассказывать, как занят».

Он читал эту строчку медленнее остальных.

Письмо пришло перед последним выходом. В тот вечер Егоров принёс сразу несколько треугольников, отсортированных по фамилиям. Калинин сердился, что радист долго возится с укладкой станции, а потом, увидев почерк Нины, забыл и станцию, и самого Егорова. Теперь ему было неприятно это вспоминать. Коля остался у землянки, с раскрытой сумкой на коленях. Александр прошёл мимо и даже не сказал спасибо.

— Спрячь, — тихо произнёс Павел.

Калинин поднял голову.

В коридоре шли двое. Один тяжело ставил каблуки, другой шаркал. Они остановились за дверью, поговорили и пошли дальше. Александр убрал письмо, разгладил куртку. Павел ещё немного прислушивался.

— Не надо здесь читать, — сказал он. — Увидят — заберут.

— Знаю.

— Тогда зачем?

Калинин взял испорченную планку.

— Вот это зачем?

Павел посмотрел на неё.

— Отмерил.

— От какого конца?

— От этого.

— Здесь скол. Я же показал.

Он приложил планку к соседней. Разница была небольшая, но щель вышла бы заметной. Павел потянулся за пилой. Александр забрал её раньше.

— Дай, сам.

Павел сел на край верстака и молча смотрел, как он работает. От этого взгляда Калинин начал пилить слишком быстро. Полотно зажало. Пришлось остановиться, вытянуть его и начать ровнее.

До войны за ним водилось то же самое. Чужую медленную работу он терпел хуже, чем собственную усталость. Мог задержаться допоздна, переделывая за учеником ножку стула, а потом дома объяснять Нине, что иначе нельзя было. Нина спрашивала, когда ученик научится, если Александр всё за него делает. Он отвечал, что завтра.

— Остальные сам отрежешь, — сказал Калинин.

Павел пожал плечами.

— От целого края. Здесь начни.

Он положил перед ним пилу. Тот взял её не сразу.

— Я тебе не мальчик.

— Вижу.

Павел был всего на несколько лет старше, но плохо сохранившиеся зубы и глубокие складки у рта делали его пожилым. Он говорил по-русски без некоторых окончаний; когда сердился, переходил на польский. Немецкий знал лучше Калинина и иногда переводил ему распоряжения, прежде чем охранник успевал рассердиться.

С улицы донёсся скрежет железа. Потом второй. Павел подошёл к высокому окну, встал на носки.

— Грузят.

— Что?

— Ящики. Со склада у ветки.

Калинин положил рубанок. Четыре короткие передачи всё ещё стояли у него в ушах. В первой говорилось о пятнадцатом числе. Он понял не всё, но слово «утро» Келлер произнёс, когда читал офицеру расшифровку, и русский перевод ему не понадобился.

— Сегодня четырнадцатое? — спросил Александр.

Павел обернулся.

— Ты каждый день спрашиваешь.

— Сегодня?

— Четырнадцатое. Я чёрточки делаю.

За шкафом, под нижней полкой, Павел отмечал дни кусочком угля. Калинин не смотрел туда без нужды. Ему не нравилось считать, сколько он уже здесь.

— С рабочими машинами можно уйти, — сказал Павел. — Пока темно. На разгрузке нас меньше смотрят.

— Меня не выпустят.

— А если вместе?

Калинин показал левое запястье. На коже остались две узкие полосы. Не рана — след от металлического держателя. После сеанса руку отпускало не сразу, пальцы приходилось разгибать другой ладонью.

— Им опять нужен будешь? — спросил Павел.

— Видишь же.

Тот посмотрел на часы над дверью. Часы давно стояли; кто-то снял с них маятник. Павел всё равно смотрел на них по привычке.

— Тогда завтра.

Александр хотел сказать, что завтра может быть поздно, и не сказал. Он пока не знал, для чего поздно. Сбежать хотелось сейчас, настолько сильно, что за окном он видел только борта грузовиков и тёмные места между ними.

На фронте он умел бояться короткими промежутками. Проползти открытый участок, переждать осветительную ракету, сделать ещё десять шагов. Здесь страх тянулся весь день. Приходилось есть вместе с ним, мыться холодной водой, слушать, как ночью кашляют остальные. Иногда Александр забывал о нём на несколько минут за работой и потом сердился на себя за это облегчение.

Дверь открылась. Вошёл охранник с листом.

Павел сразу отступил от окна.

— Калинин, — прочёл солдат, разламывая фамилию на слоги. — Завтра после обеда. Доктор.

Александр кивнул.

Солдат посмотрел на планки, на щит, на пилу в руке Павла. Велел закончить до отбоя. У двери задержался, вытащил из кармана деревянную рукоять ножа с разошедшейся щекой и положил на верстак.

— Это тоже.

Когда он ушёл, Павел подвинул рукоять к Калинину.

— Мастер.

— Сам сделай.

Павел посмотрел на него с сомнением.

— Покажешь?

Александр сел рядом, взял две тонкие дощечки.

— Покажу. Только эту не пили, она мне ещё нужна.

Он дождался, пока Павел закрепит заготовку, и убрал руки с верстака.