Глава 2. Верные слуги

Биру ломился через заросли, как медведь: он так и не научился ходить по лесу тихо. Ветви деревьев хлестали его по распаренному лицу с особой жестокостью. Видно, духи леса помнили о том, что случается, когда чужаки приходят с мечами в руках: одна из войн Гирады и Укири когда-то спалила здешние чащи дотла. А кем был Биру, если не чужаком? В последних двух Бойнях Сестер он не участвовал, но уже само его присутствие было оскорблением богов. Проживи он здесь полсотни лет, сделай тысячу хороших дел – Земля Гаркана не перестанет напоминать о его происхождении. Чужак. Рыбоглазый. Щепка несчастной «Горбатой акулы», выброшенная на берег после шторма…

Запах дыма коснулся ноздрей. Биру вышел к развалинам храма. Жители Оцу не любили здесь бывать – место считалось нечистым, и даже храм решили не отстраивать заново. Неподалеку горел костер, и товарищи Биру – бандиты, прозвавшие себя Шогу, – сидели вокруг. Здесь были не все: брать на дело всех было опасно и бесполезно. Когда Биру показался из леса, товарищи встрепенулись и обернулись к нему.

– Чистенький, – издевательски прошепелявила Хока и громко принюхалась. Из всех Шогу она казалась Биру самой неприступной: худая немолодая женщина, говорившая так, будто держала во рту горсть камней, и скрывавшая нижнюю половину лица под повязкой, не упускала возможности подколоть товарищей.

– Теперь я знаю, что чувствует рыба, когда ее варят для супа, – проворчал Биру, усаживаясь не слишком близко к костру: довольно на сегодня жара.

– Любопытно, есть ли в мире хоть один буракади чище тебя? – весело хохотнул толстый монах Соба. – Смотри-ка, столько купался и еще не сдох! Не попадайся на глаза другим буракади – они распнут тебя на кресте, как демона!

Для Биру оставалось загадкой, зачем Соба дурачится всякий раз, как речь заходит о нынешней цели Шогу. Собе явно не нравилось происходящее, хоть прямо он этого и не заявлял. Хицу оставлял его шутки без внимания, пока Соба не затыкался сам. Вот и теперь: поняв, что никто не собирается с ним собачиться, Соба с досадой покряхтел и умолк. Биру прочистил горло – сколько еще должно пройти лет, чтобы он перестал робеть перед Хицу? – и принялся рассказывать, ради чего едва не сварился заживо:

– Десять лет назад, когда Укири стала частью Гирады, из гирадийского городка Сутэ в Оцу направили Аяшике. В Сутэ он был помощником помощника старшего дознавателя тамошней мати-бугё, мелким чинушей, и вез с собой какие-то бумаги. Но оказалось, что кроме бумаг у Аяшике есть кое-что еще: он снабдил дзито такими знаниями, что тот сумел вскрыть несколько заговоров среди самураев и навести порядок. Аяшике щедро отблагодарили и оставили работать в мати-бугё Оцу. Потом грянула Вторая Бойня Сестер, Укири снова отделилась от Гирады, дзито снова присягнул Укири, но Аяшике оставили на посту.

Шогу знали эту историю, но Биру никто не перебивал. Казалось важным проговорить все заново, чтобы сложить с теми сведениями, что Биру раздобыл.

– А до Оцу что было?

– Вроде ничего особенного. Ни семьи, ни владений, скромное жалованье. Когда его перевели в Оцу, в Сутэ никто его и не хватился. Тогда люди пытались вернуть себе жизнь после войны, честно стать частью Гирады, и на таких, как Аяшике, всем было плевать. Никто и не задумался, откуда он столько знал о Гираде и ее высокопоставленных лицах.

– Хороши укирийские мати-бугё, – фыркнула Хока, – не знают толком, кто на них работает!

– Какой он сейчас? – спросил Соба.

Биру помолчал, раздумывая.

– Такой, как мы и думали. Трусливый. Гнусный. Причем дела у него идут не слишком хорошо – говорят, Аяшике теряет хватку. Он в основном занимается бумагами, время от времени ловит лазутчиц Гирады, выдающих себя за дзёро, или выдает дзёро за лазутчиц, когда ловить некого. Молодые чинуши и мати-бугё его теснят, но Тайро пока не гонит – все еще благодарен за «подарок» десятилетней давности, ну или боится, что Аяшике продаст и его со всеми потрохами. Аяшике побаиваются, но не уважают. Кроме как по службе никому нет до него дела, а сам он не привлекает лишнего внимания. Семьи и друзей у него нет, только пара громил и мальчишка-слуга. Он, говорят, трясется за свое здоровье, постоянно ходит по знахарям, при этом время от времени напивается, как свинья. Кстати, с саке у него какая-то мутная история: кажется, Аяшике тайно его перепродает, но больше я ничего не разузнал.

– Жизнь обыкновенного чинуши, – сказал Дзие, не пряча презрения.

– Не совсем. Последнюю пару лет он правда ведет себя тихо. Но раньше… Например, лет пять назад он, как обычно, «проверял» новых дзёро. Одна из них показалась ему лазутчицей. Наверное, она пыталась сопротивляться, когда ее арестовывали, потому что Аяшике вышел из себя и вместо того, чтобы отдать ее мати-бугё, забрал себе. Мучил. А потом убил… Тело скормил свиньям и гордо рассказывал об этом по всему городу, чтобы припугнуть предателей. Все с позволения Тайро. Той девочке было одиннадцать лет.

Шогу было не удивить зверствами. Но над руинами храма повисла давящая тишина, затих лес с его духами, и даже Соба не вставил своего вездесущего слова.

– Хорошо! – Голос Хицу, бодрый и веселый, словно не об убийстве ребенка шла речь, разорвал молчание.

Встрял и Соба, чтобы окончательно прогнать мрачное затишье:

– И все это ты узнал от дочки Тайро? Только потому, что ты белый буракади? Я был уверен, что эта затея провалится! О женщины…

– Я, к твоему сведению, и пальцем ее не тронул! Мы молились… Но твоя правда – я сам не думал, что она расскажет мне все это так быстро и так подробно. Считай, первому встречному.

– Э, к чему скромность! Встречу было не так-то просто устроить! – веско сказал Соба. – Знаешь, как я уговаривал богов, чтобы в Оцу оказалась хоть одна последовательница вашего Единого Бога, да еще и болтливая, и чтобы ты так легко пробрался в ее, кхм-кхм, часовню…

– Как он выглядит сейчас? – перебил Хицу. – Опиши до последней мелочи!

Биру прикрыл глаза, мысленно переносясь в пар бани.

– Вот тут он сходство с обычным чинушей теряет. Он не похож ни на кого из вас, и из горожан выделяется. Зато похож на тех, кто живет на северных островах…

– Айнэ? – весело подсказал Хицу.

– Да. Огромный, с меня ростом, если не выше. Обрюзглый и жирный, но раньше был крепким – руки у него большие и сильные. Очень волосат – я такого никогда не видел на Острове. Грудь, живот, пах – все в волосах, как у зверя! Лицом выбрит, но мне кажется, бриться ему приходится каждый день. Глаза злобные, голос сильный, не мямлит, даже когда говорит вежливо. Но…

– Но? – Хицу поторопил его: Биру замялся, прежде чем признаться:

– Прости, Хицу. Мне не показалось, что он похож на великого воина.

Хицу замер и сник, но буракади вдруг ухмыльнулся и сам подался к господину:

– Зато я рассмотрел другое. То, что он прятал так отчаянно, что даже не приветствовал меня как надо. – Биру поднял кулак с выпяченным средним пальцем, чтобы всем было видно: – На правой руке у него нет среднего пальца!

Звонкий, как птичий посвист, смешок Хицу разлился над храмом.

– Попался, паскуда, – вторил Соба.

– Теперь сомнений нет, – подытожил Дзие.

Взгляды всех Шогу застыли на Хицу. Тот поерзал, сдерживаясь, чтобы не пуститься в пляс, но заговорил спокойно:

– Выспитесь, а завтра действуем.

– Думаешь, он будет готов?

– Если верить тому, что ты рассказал, он с самого рассвета кинется выяснять, кто ты такой и кто твой господин. Аяшике не сможет спокойно жить, зная, что что-то ускользнуло из-под его носа. Готовьтесь!

Шогу принялись укладываться на циновку. Все они уже давно мечтали убраться из Оцу и вернуться к привычной жизни, в которой каждый рассвет мог оказаться последним и места промедлению не было. Биру перевел дух. Волнение не отпускало, как всегда перед важными днями.

– Биру, ты все сделал безупречно, – раздался шепот Хицу над его ухом, снова заставив сердце биться быстрее.

– Я мог сделать лучше. Что, если…

Он не озвучил сомнения, но Хицу услышал их своим особенным слухом, которому не требовались голоса и звуки. Хицу пожал его плечо – у гирадийцев не принято было прикасаться друг к другу, но для Биру он делал исключение, – давая понять: он не принял бы решение, если бы не был уверен. За все годы, что Биру был одним из Шогу, Хицу еще ни разу не ошибся.

Рассвет долгожданного дня наступит совсем скоро. Казалось, само солнце спешит скорее подняться, чтобы осветить для Хицу поле боя.

* * *

– Простите, Аяшике-сан, – бубнил писец, не поднимая глаз, – но Тайро-сан не ждет никаких гостей. Более того, он еще не вернулся из Сутэ, и было бы неучтиво приглашать кого-то в дом, в котором нет хозяина.

– Он возвращается сегодня, насколько мне известно. Возможно, гости прибыли раньше, чем рассчитывали. Не держать же их у ворот?

– Как я уже сказал, – надавил писец, с трудом сдерживая раздражение, – никаких гостей в Оцу не ожидается до празднования цветения сакуры.

Аяшике видел, как утолщаются линии на выводимом секретарем письме. Еще мгновение – и с кисти сорвется в убористые столбцы огромная клякса. С писцом Тайро отношения у Аяшике уже давно были неважные: старая крыса воротила от него нос, как от какого-то чистильщика могильных камней.

– Простите, что лезу с непрошеным советом, Аяшике-сан, – зашамкал секретарь, – но почему бы вам не обратиться с этим к привратникам? Если в городе какие-то гости, о которых неизвестно даже, кхм-кхм, с вашими связями… – «И ты туда же. Сговорились они все, что ли?» – …то уж стражи-то должны знать. Стены Оцу все помнят. У стен, в отличие от людей, острый слух и долгая память…

«Ах ты, старая плесень! Совсем страх потерял? Забыл, с кем говоришь! Тайро об этом узнает! А пока, гниль, ты еще можешь принести извинения и уйти отсюда без этой кисточки в своей заднице!» Аяшике стоило огромных трудов сдержать эти и прочие малоприятные слова.

– Память есть не только у стен, Годзаэмон-сан. – Аяшике приблизился; его дыхание коснулось рябых щек писца, и щеки дрогнули. – Люди тоже помнят разное. Например, истории о несчастных отцах, которых боги за какие-то проступки наказали гулящими дочерьми и сыновьями-пьяницами…

Щетинки кисточки сжались, выпуская на бумагу жирную черную каплю. Письмо было испорчено, но секретарь так и не поднял глаз. Мучительно медленно он отложил кисть, смял лист и бросил в угол, куда за ним резво кинулся слуга. Затем старик сложил руки у лица, поклонился и отчеканил:

– Простите меня, Аяшике-сан. Я поделился всем, что знаю сам.

– Дерьмо!