Декабрь 1897 г. Десятилетие. Первая домашняя елка

…Меня – как я уже рассказывала – угораздило родиться в день сочельника. Но появиться на свет в день большого всеобщего праздника в детстве вовсе не казалось мне обидным. Не только потому, что это могло привлечь ко мне внимание и словно делало меня какой-то особенной, и не только благодаря тому, что взрослые отнюдь не соблазнялись возможностью сэкономить. Я получала множество подарков утром, как именинница, а вечером, или, точнее, ночью за праздничным столом и елкой – еще два или три нарядных свертка, уже наравне со всеми детьми.

Конечно, сочельник был еще постным днем, и кому-то все происходящее у нас дома в это время могло показаться непростительной вольностью. Но потому ли, что в семье было больше детей, чем взрослых, или потому, что взрослые эти не были особенно религиозны – но время постов обыкновенно сводилось у нас к тому, что отец и Аня только лишь отказывались от мясного – а в Великий пост не давали мяса и нам. Развлечения же, от которых предписывалось воздерживаться, в нашей жизни и так были редки. Поэтому и от поста я не чувствовала какого-то ущемления. Ну и что, что на обед подали рыбное блюдо вместо мясного? Сам канун Рождества все равно оказывался не постным, а предпраздничным днем.

Хотя – почему это «пред-»? В детстве для меня подготовка к празднику была намного важнее результата и даже приносила куда больше удовольствия. Разве могло не захватить то изготовление самодельных елочных игрушек, которых было куда больше, чем некогда купленных стеклянных шариков и ватных фигурок? А кухня? Тогда мы с Машей еще не приучались готовить всерьез, но перед Рождеством всем детям позволяли самим месить тесто и вырезать из него печенье и пряники. Конечно, они казались нам потом еще вкуснее!

Во многих семьях взрослые наряжали елку обыкновенно сами, за закрытыми дверями. Только когда все было готово, детей запускали в залу – и праздничное дерево представало перед ними уже украшенным, и с зажженными свечами. Но у нас было нарушено и это неписаное правило. Опять-таки как именинница, я с удовольствием пользовалась привилегией наряжать елку вместе с отцом и Аней.

Потом в последние годы я сама водружала рядом на небольшом столике сделанную вместе с братьями миниатюрную «пещеру» со сценой Рождества. Да! Несмотря на неглубокую религиозность старших, нам в преддверии праздника читали библейские и святочные рассказы и поощряли рисовать или что-то мастерить по их мотивам.

Лишь после этого меня отсылали в детскую переодеться в праздничное платье – а в это время накрывался стол, зажигались свечи на елке и раскладывались подарки.

Конечно, мы, дети, со своей стороны еще ничего не могли, кроме как нарисовать открытку или прочесть стихотворение – но взрослые считали и наш вклад в общую подготовку, и даже наше собственное удовольствие за лучший подарок для себя.

* * *

Мы всегда весело проводили время и в оставшиеся праздничные дни, и на самом деле нам вовсе не мешало отсутствие приглашенных гостей. Но так было до присоединения к нашей семье Пестровых.

Аделаиде Николаевне, по-видимому, казалось, что я должна была быть обижена на судьбу оттого, что в мою честь не закатывали каких-то грандиозных детских балов. И вот, дня за два до сочельника, когда сперва она огорчила меня, не разрешив в этот раз нам, детям, возиться с печеньем… (Конечно, кухня была «женским делом». Но все Пестровы явно считали себя выше такой «черной работы» и были уверены, что им никогда не придется готовить себе еду своими руками). Но вот, сразу после этого запрета, «маменька» сообщила о своем желании отметить мои именины «по-настоящему» и пригласить гостей.

- Но как? – удивилась я, - Оно же… Мое рождение… Совпадает…

- Совпадает, но разве мы говорим именно про этот день? Я думаю, что на второй… Нет, на третий день после Рождества всем будет удобно!

«Кому это всем? – удивилась я, - Кого еще мне приглашать? Ведь едва ли даже родители знакомых мне «дачных» девочек согласятся привезти их сюда, за город! И наверняка у них уже запланированы какие-то свои взрослые визиты!»

А Пестрова-старшая продолжала:

- Конечно, в первую очередь приедут все Стеблинские. Потом… - она назвала несколько фамилий наших соседей, с которыми успела «наладить отношения», - У них тоже есть дети…

Наши парадные комнаты уже наполнялись гостями в моем воображении. Непонятно было лишь одно…

- Но все-таки при чем здесь я?

- Как это – при чем?!? Ведь все же в твою честь…

- Но Вы приглашаете гостей, которые интересны Вам, а не мне!

- Откуда ты знаешь, что тебе будет неинтересно?

Откуда я знала? Но ведь все было так очевидно! Если Аделаида Николаевна сочла этих соседских детей достойными того, чтобы пригласить их к нам в дом и разрешить им общаться с нами – то это явно такие «благовоспитанные» дети и «кисейные барышни», которых так любит она. Так как же мне с ними поладить?

А ведь еще… «Наверняка взрослые захотят устроить танцы!» – испугалась я. Любая мысль о танцах была для меня болезненной. Я вовсе не была неуклюжей от природы – взять хотя бы те «мальчишеские» подвижные игры и занятия. Я знала движения и фигуры всех этих вальсов и полек. Но… При всем при этом вместе со всеми была искренне убеждена в своем неумении танцевать. Мне никак не давались балетные позиции. Как, скажите, можно только удержаться на ногах, вывернутых в одну линию?

Разумеется, не могло быть и речи о том, чтобы признаться «маменьке». Конечно, она придет в ужас! Начнет приводить в пример своих дочерей… И даже Машу – мою собственную родную сестренку, бывшую младше меня на три года, но танцевавшую уже удивительно легко и грациозно… И заставят еще гувернантку, чего доброго, муштровать меня еще и по танцам! И отнимут еще больше свободного времени и уроков с Аней!

А сам праздник?!? Самое досадное, что как именинница, я не смогла бы отказываться от приглашений на танец – но при этом неизбежно оказывалась в центре внимания!

Вот когда впервые я пожалела о времени своего рождения. Не о Рождестве – о зиме! Летний именинник может сколько угодно играть со своими гостями во дворе и в саду, может даже и вовсе обойтись без танцев. Зимой же мы будем словно заперты в нашей зале. Детей наверняка привезут одетыми в кружевные платьица и бархатные костюмчики – но даже «упаковавшись» сверху в свои шубы и пальто, они не решаться кидаться на улице снежками или брать штурмом крепость.

«Вот ведь даже в праздник, - думала я, - мы не можем сами решать, как его провести, кого пригласить и чем заняться! А может быть…»

Я высказала вслух пришедшую только что мысль, что затеянный детский праздник на самом деле устраивается не для нас вовсе, и добавила, что он является лишь предлогом заставить нас все же вести себя «благовоспитанно» и похвастаться своим воспитанием перед взрослыми гостями.

Аделаида Николаевна лишь всплеснула руками и побежала в кабинет к отцу. Но даже через несколько комнат мне прекрасно был слышен родительский спор о моем воспитании.

- Нет, ты представляешь? – негодовала «маменька», - Представляешь? Мы с тобой для нее… Для нее это вообще представляет удовольствие? Владимир! Твоя Эжени… Она вообще-то легко сходится с людьми?

- Что? – засмеялся отец, - Это чтобы Женя-то – и не сошлась? Нет, мы, конечно, прежде таких приемов зимой не устраивали, ты же знаешь, Adele…

- Не устраивали, но когда-то ведь надо начинать! Мы, например, всегда проводили детские вечера и елки… Когда жили и в Москве, и в Ярославле…

- Так ведь тогда вы жили в городе…

- Не надо оправдываться! Для чего мы, спрашивается, делали столько визитов? В город и к соседям вашим? Да для тех же детей! И Эжени в том числе! Но ты скажи, Владимир: если она, по-твоему, не стесняется, почему она ничего не ценит?

- Успокойся, Adele… Право же, не стоит так преувеличивать. Мы всего-то третий месяц живем одной семьей…

- Всего-то? Нет, милый! Мы УЖЕ третий месяц живем одной семьей! А мне так кажется, что третий год! Владимир, я устала… Ты слышишь, в конце концов? Я устала выносить твою дочь!

«Что ж, это взаимно! – подумала я, - Но чем же я успела так вывести ее из себя? Разве я начала первая?»

Тем временем выступление «стороны обвинения» продолжалось.

- Ты прекрасно видишь, как я стараюсь! Ни времени, ни сил… Ничего не жалею… Надеюсь, ты веришь… Я им действительно хочу быть матерью…

«Точно я просила об этом! И как будто в самом деле ревновала! Но я же им ясно сказала, что не против их брака! Только бы не нужно было врать и притворяться, и отказываться от мамы!»

- Я же действительно хочу… То есть не хочу делать разницы между твоими и моими…

«Интересно, между какими именно «ее»? Любимыми доченьками или нелюбимым старшим сыном?»

- Но она же… Она же этого словно не замечает! Она воспринимает все… вопреки мне. Как будто я все делаю назло ей!

- Adele, прости… Но мне кажется, что с Жениной стороны… Все как раз и может выглядеть именно так!

- Что-о? Ты ее защищаешь?

- Конечно! Я же ее отец! И кому, как не мне…

- Прекрасно! Хочешь быть добреньким! А я, значит, злая мачеха?

- Это от тебя зависит, злой ты будешь или нет!

- От меня? И только? Выходит, одна я у тебя во всем виновата?

- Да не виню я тебя! Но… Adele!

- Что «Adele»? Владимир! Скажи, пожалуйста: почему твоя старшая дочь так ко мне относится? Почему не слушается? Почему не понимает, что все эти занятия для ее же блага? И вот этот праздник – разве я не для нее же стараюсь?

«Неужели непонятно? Потому и отношусь «ТАК», потому и презираю, что относиться «не так» и «понимать» - это значит «слушаться» и делать все, что и как хочет «маменька». А значит – перестать быть собой? Почему нельзя понять, что мне не нужны эти занятия и это «благо» для меня вовсе благом не является?»

- Adele, послушай, пожалуйста… Я не хочу сказать, что ты вообще не права! Но пойми, что нельзя так внезапно менять подход к воспитанию! А особенно, когда это совпадает с переменами в семье…

- Но так же не может длиться вечно! Эжени… Она же ведь должна понимать, что она – девочка… Что она поедет учиться в институт, а не в корпус вместе с мальчиками! Что она будущая невеста, в конце концов, жена и мать… А не какой-нибудь путешественник-авантюрист из ее любимых книжек!

«Авантюрист? Жажда правды, справедливости и познания истины – это все «авантюризм» для нее! Нет, она не понимает ничего в жизни!»

- Adele, пожалуйста, не торопи события! Ты забываешь, что Жене исполняется только десять лет! Все эти слова про брак, семью и детей, да для нее же это все, конечно, ничего еще не значит!

- Что же, ты предлагаешь разговаривать с ней, как с маленькой? И только забавлять и развлекать?

- Нет, конечно, не как с маленькой… Adele, сама подумай… Ведь не только дети растут и умнеют при этом… Мы ведь, взрослые, тоже не раз меняемся – уже после совершеннолетия… И у нас меняются интересы, желания, привычки.

- Ах, Владимир, не надо об этом… Я прекрасно знаю, что значит меняться во взрослом возрасте. Лучше ли мы становимся – это еще вопрос… Но что ты для Эжени-то хочешь сказать?

- Я хочу, чтобы ты воспринимала ее серьезно. Как взрослого человека, да! Но только взрослого, у которого в этот момент жизни свои собственные ценности! Попробуй оттолкнуться от них…

- Ты предлагаешь компромисс?

- Adele, ты же понимаешь, я этого слова, самого этого понятия не очень люблю… Хотя мне пришлось уйти из армии – а по душе все-таки лишь безоговорочные победы! Но в семье-то мы не воюем! В семье нам надо уживаться как-то друг с другом…

Неизвестно, сколько бы еще отец и Аделаида Николаевна говорили о семье и воспитании детей, если бы в этот момент не донесся шум и не оживились голоса из передней. Оказалось, это привезли елку – и елку необыкновенно высокую на этот раз, способную дойти едва ли не до потолка нашей двусветной залы. Конечно, такое величественное дерево просто требовало устраивать под своей кроной вечера с большим числом гостей, а не ограничиваться узким домашним кругом. И тут же я окончательно поняла – «детского бала» не избежать и мне.

Впрочем, после того, как елку занесли в залу, отец сказал мне:

- Не смущайся, Женя, это ведь не последние праздники в нашей жизни! В следующем году ты сможешь пригласить к нам в гости кого-нибудь из института. Вдруг кто-то из девочек не сможет поехать к себе домой на рождественские каникулы? А вместе вам будет весело!

«Значит – вот они, настоящие праздники! – подумала я, - Значит, ждать надо БУДУЩЕГО года, а в этом просто потерпеть… Или быть готовой к этим «компромиссам»?»

* * *

Компромиссным и впрямь оказалось заветное утро, когда, проснувшись, я увидела рядом со своей кроватью небольшой изящный туалетный столик. Наша с Машей новая комната тогда не была еще до конца обставлена, и прежде чашу для умывания и кувшин каждый раз приносили из ванной. Но не они сейчас стояли на своем законном месте – там были уложены нарядные коробки и свертки. Разумеется, я сразу хотела раскрыть их и рассмотреть, но надо было набраться терпения и дождаться взрослых, которые придут меня поздравлять. А пока я оглядывала комнату, украшенную уже рождественскими гирляндами, и увидела еще больше подарков на нашем рабочем столе. На спинке стула висело новое платье, сшитое, очевидно, уже тайком от меня – нарядное, пышное и кружевное, но, к счастью, не розовое, а белое с золотистым поясом… Это было очень похоже на сюжет сказки о Щелкунчике, но только я, в отличие от сказочной Мари, не очень обрадовалась платью. Ведь было понятно - Аделаида Николаевна непременно захочет, чтобы я надела этот наряд на предстоящий детский бал.

Наконец, все домочадцы вместе с проснувшейся раньше меня и присоединившейся к ним Машей торжественно зашли в комнату. Прозвучали все положенные поздравления и пожелания. Наступил момент, которого дарители всегда ждут никак не меньше одаряемых – момент шуршания или треска бумаги, благодарных поцелуев или восторженных вздохов... «Бальное» платье подготовило меня к тому, что и мое рождение будет использовано старшими для моего «исправления» и что за подаренные мне в назидательных целях вещицы надо будет, конечно, благодарить. Но, право же – была ли я все-таки готова к компромиссу, открывая широкую коробку цилиндрической формы?

Там оказался вполне ожидаемый детский набор для шитья с несколькими лоскутками и разноцветными ленточками, намотанными на картонки. Только главным в этом наборе оказалась небольшая кукла, на которую и полагалось шить одежду из приложенных материалов. И не порадовала бы она меня, десятилетнюю уже девочку, и в раннем детстве недолюбливавшую кукол, если бы я не посмотрела на ее лицо внимательно. Лицо было взрослой барышни – со статичными и чуточку узкими миндалевидными, хотя и светлыми глазами и аккуратным закрытым ротиком. Но каким же удивительно умным и даже одухотворенным показалось мне это кукольное личико! Совсем не похожим на типичных лупоглазых «дочек» дачных приятельниц. Почему же? Неужели все зависит от величины? И что-то маленькое сделать по-настоящему красивым и даже каким-то живым легче, чем большое? Но что мне теперь делать? Не с куклой – кукле-то, пожалуй, и сшить что-то будет приятно, лишь бы уметь – но тоже только по своему вкусу. Но с ней же как с подарком… Радоваться ли? Не будет ли значить моя радость, что я «поддалась»?

В этих раздумьях я извлекала из коробки листы с напечатанными выкройками и прочие вещицы для шитья. В самом низу под фальшивым дном оказалась игрушечная швейная машинка с вращающимся колесиком.

…Возможно, кому-то я покажусь невоспитанной и неблагодарной, радуясь не каждому дорогому подарку от домашних. Но в том-то и дело, что они были поднесены нелюбимыми новыми родственниками с претензией на то, чтобы «исправить» меня. Если бы в прежние годы какой-то случайный гость нашего дома одарил меня, например, большой нарядной куклой – я бы поблагодарила его, не покривив душой, и просто сберегла бы игрушку для Маши.

…Со смешанными чувствами я изучала остальные сюрпризы, лежащие на умывальном столике, среди которых были коробка конфет, музыкальная шкатулка и сборник одного детского журнала, соответствующего вкусам «маменьки» - за весь прошедший год. Только теперь заметила еще один, валявшийся на кровати в ногах мягкий сверток, в котором оказалась ночная рубашка, отделанная кружевом. За все это я могла уже с чистой совестью поблагодарить просто «по этикету» и перейти к столу рабочему. Там меня ожидали уже желанные приключенческие томики, большая коробка цветных карандашей и листы с бумажными куклами. Все - вещи, которые приобретали мне регулярно, даже не считая праздников и за которые теперь поблагодарила «от души». Еще в одной огромной круглой картонке оказалась темно-зеленая зимняя шляпка с большим белым пером. Явно стоило ее оставить до Петербурга…