Цитаты из книг автора «Мария Корелли»

Все же, в вопросе о том, что касается отсутствия женственности, мнение мое таково: женщину, проявляющую силу своего интеллекта, стоит уважать больше, чем ту, что использует силу своих ножек. Но мужчины всегда предпочитают ножки – так же как дьявола предпочитают Богу. Так или иначе, я полагаю, что раз уж мы располагаем свободным временем, то могли бы и навестить этого гения.

Как правило, богатые люди несчастнее всех прочих. – Так значит, вы несчастны? – с улыбкой спросил я его. Ответом мне был его мрачный, полный печали взгляд. – Разве вы так слепы, что неспособны заметить это? – сказал он, и в голосе его звучала глубокая тоска. – Разве вы можете считать меня счастливым? Разве моя улыбка, моя отвратительная улыбка, подобно маске скрывающая страдания людей от безжалостных взглядов их бесчувственных ближних, способна убедить вас в том, что я лишен всяческих забот? Я никогда не говорил вам, сколь велики мои богатства; а если бы сказал, вы бы немало удивились, хотя сейчас вряд ли бы вы стали мне завидовать, учитывая то, как ваши жалкие пять миллионов сказались на вашем рассудке. Но я… я бы мог скупать королевства, и не стать беднее; я мог бы возводить на престол королей и низвергать их, и не стать мудрее; я мог бы сокрушать государства под железной пятой финансовых махинаций, я мог бы владеть всем миром – и все же для меня он был бы не ценнее, чем сейчас – а стоит он не более пылинки, что кружится в бесконечности, или мыльного пузыря, что лопнул на ветру!

едва прозвучало имя «Джеффри Темпест» – «Пять миллионов!», и ощутил новый прилив раздражения, теперь сопровождавшего меня почти постоянно. Вскоре мы покинули дворец, и в ожидании экипажа под навесом у входа я коснулся руки Риманеза.

Я же не мог смеяться – я устал и был подавлен. Тяжкое отчаяние тяготило меня; я чувствовал, что надежда, которой я тешил себя в дни моей бедности, надежда завоевать настоящую славу, столь отличную от известности, растаяла. В настоящем триумфе было нечто неуловимое, неподвластное ни деньгам, ни влиянию. Славословие газетчиков не давало этого. Честно зарабатывавшая себе на хлеб Мэйвис Клэр добилась этого, а я со своими миллионами – нет. Я был глупцом, считая, что способен купить это; мне еще предстояло узнать, что все лучшее, величайшее, чистейшее и достойнейшее в жизни не имеет цены и дар богов не продается.

– А с чего бы вам думать иначе? – перебил меня Лучо. – Я считаю его совершенно откровенным и честным человеком. Я считаю, что он действительно говорит и пишет то, о чем думает. Полагаю, что, если бы он счел вашу работу недостойной его рекомендации, он бы отослал мне этот чек назад, предварительно разорвав его в знак презрения!

– Джон Булль с целомудренным ужасом смотрит на журналистов, что под угрозой бедности немного заработают на том, чтобы похвалить или очернить кого-то.

вы личность незаурядная и человек необыкновенных талантов; однако вы не должны ждать выдержки и безразличия к людским страстям, подобным вашим, от остальных людей.

Какое восхитительное бесстыдство, какая непревзойденная гордыня! Я сам, хоть и невероятно богат, так странно создан, что не щеголяю своими деньгами – я предъявляю право на интеллект, не только на золото – и знаете ли, иногда в моих странствиях по свету меня принимали за весьма бедного человека! Ноу вас более не будет подобного шанса – вы богаты и выглядите как богач!

– Но почему? Потому, что они могут существовать независимо? Или вы предпочли бы видеть их всех рабынями в угоду мужской похоти? Мой дорогой Джеффри, вы неблагоразумны. Если вы признаете, что завидуете известности этой женщины и вините ее в этом, я могу вас понять, так как зависть способна толкнуть на убийство – кинжалом или пером.

Более того, когда МакУинг объявил меня «открытием» в характерном для него пророческом стиле, несколько критиков написали обо мне несколько эффектных статей, отправив мне свои сочинения с тщательными пометками. Я понял намек, немедленно разослав им в ответ благодарственные письма с приглашением отужинать. Они явились, и все мы вместе с Риманезом пировали по-королевски (после один из них даже написал оду в мою честь), а когда веселье кончилось, двух авторитетов, перебравших шампанского, отправили домой в карете с Амиэлем с тем, чтобы тот сопроводил их и помог добраться до дверей собственного дома. Поднялась шумиха – обо мне, как я и предсказывал, заговорил весь Лондон; ворчащая, чудовищная столица обсуждала меня и мою книгу в своей особенной манере. «Высшая десятка» покупала библиотечные абонементы, и Мьюди выпустил в оборот всего пару сотен экземпляров, чтобы подписчики, ждавшие по пять-шесть недель, устали спрашивать о наличии книги, постепенно забывая о ней. Читатели, за исключением владельцев абонемента, никак не отреагировали на выход книги. Из хвалебных рецензий в газетах следовало, что «все, кто что-то собой представлял» читали этот «чудесный» роман, но это было ложью. Обо мне говорили как о великом миллионере, но никого не заботили мои достижения на литературном поприще. Куда бы я ни направлялся, меня встречали примерно такими словами: «Вы написали роман, не так ли? Как это странно!» – далее следовал смех; «Я не читал его… у меня так мало времени… спрошу в библиотеке». Большинство вообще ни о чем не спрашивало, считая, что дело того не стоит, и я, чьи деньги в сумме с неотразимым обаянием Риманеза положили начало потоку положительных отзывов в прессе, обнаружил, что большая часть публики вообще не читает критических статей. Так что моя анонимная рецензия на роман Мэйвис Клэр ровным счетом никак не повлияла наее популярность, несмотря на то, что вышла весьма впечатляющей. Это было пустой тратой сил – эту женщину считали слепленной из иной глины, нежели всех остальных, и ее книгу охотно читали, обсуждали и восторгались ей; экземпляры продавались тысячами, несмотря на отсутствие благосклонных оценок прессы и рекламы.