Цитаты из книг автора «Мария Корелли»

– Если вы и хотите кого-то поблагодарить, благодарите Бога за то, что пережили этот день! – послышался ответ. – Но почему? – спросил я пораженно. – Почему? Потому, что жизнь висит на волоске; светские приемы в высшей степени скучны и утомительны, и нам удалось выжить среди этих хохочущих обжор, а это ли не повод для благодарности? Только и всего! Бога, по обыкновению, мало кто благодарит, и вам, конечно, стоило бы сделать для него исключение потому, что этот день кончился хорошо.

услышать, как пахнут розы на трельяже! Все это дело рук природы, и как прекрасна и сладка она сейчас, без этих ярких огней и шума оркестра, пугавшего маленьких птиц в их пуховых гнездах! Но общество не ценит прохладу заката и счастливое уединение – фальшивый блеск ему милее истинного света. Но хуже всего, что истинные ценности оно пытается подменить ложными – а это приносит лишь несчастья.

прекрасная, неистовая, на которую мало кто обращал внимание. Однако все как один единодушно восхищались великолепной едой, подававшейся в двадцати роскошных шатрах. Все обжирались так, будто до этого всю жизнь голодали, и с такой же жадностью и упоением поглощали изысканные марочные вина. Познать

Куча золота, на которой я восседал, как на троне, постепенно закрывала мне путь даже к задворкам и черным ходам храма славы, и почти не осознавая этого, я сам отступал прочь, шаг за шагом, пряча глаза, словно от солнца, и видел вдали сверкающие бастионы и хрупкую женскую фигуру, что входила в величественную галерею. Она обернулась – голова ее была увенчана лаврами, а на лице была печальная улыбка и неземная жалость ко мне; затем она удалилась, чтобы предстать перед богами. Но спроси я кого угодно в прессе – и мне бы ответили, что я имел большой успех. Я, и только я понимал всю горечь и истинность своего поражения. Мне не удалось тронуть сердца читателей; я не сумел выдернуть их из оцепенения тупой повседневности, и они не бросились ко мне, простирая руки и умоляя: «Еще! Дайте нам больше идей, что успокоят нас и даруют нам вдохновение, дадут нам услышать глас Божий, что возвестит: «Все хорошо!» среди житейских бурь!» Мне не удалось сделать этого – я не сумел. Но хуже всего была мысль о том, что, возможно, мне удалось бы добиться этого, будь я по-прежнему беден! Сильнейший, разумнейший импульс в характере человека – необходимость тяжкого труда – был уничтожен. Я знал, что мне нет нужды работать; что общество, в котором я теперь вращался, сочло бы абсурдной саму необходимость работать; что от меня ждали, что я буду тратить деньги, предаваясь различным идиотским удовольствиям, популярным в «высшей десятке». Мои знакомые наперебой предлагали мне способы расстаться с избытком денег – почему бы мне не построить мраморный дворец на Ривьере? Или яхту

Конечно могу. Все объясняется очень просто. Я завидовал ее способностям, и завидую до сих пор. Ее популярность причинила мне столько страданий, что ради их облегчения я написал ту разгромную статью. Но я никогда больше не сделаю ничего подобного. Пусть она спокойно растит свои лавры. – Лавры имеют привычку расти без чьего-либо разрешения, – веско заметил Лучо. – И в самых неожиданных местах. И в теплице критики не растут. – Знаю! – резко ответил я, мыслями возвращаясь к собственной книге, обласканной рецензентами. – Этот урок я усвоил крепко! Он пристально взглянул на меня. – Это лишь один из тех уроков, что вам предстоит усвоить. То был урок славы. Следующий на очереди в курсе вашей подготовки – урок любви.

Но их безобразия не замечают, и не настаивают на этом – в то время как, невзирая но то, насколько красивы писательницы, в прессе их все равно протаскивают как страшилищ, ведь таково указание свыше, даже если это неправда. Красивая женщина-литератор – это оскорбление, это абсурд, то, до чего нет дела ни мужчинам, ни женщинам. Мужчинам – потому, что, будучи умной и независимой, она о них не думает; женщинам – потому, что она имеет наглость сочетать в себе привлекательную внешность с интеллектом, становясь соперницей тех, кто лишь красив, но не умен, и ставя их в затруднительное положение. Такова жизнь!

Некоторое время мы шли молча, и только вернувшись в имение Уиллоусмир, где у дороги стоял экипаж, готовый увезти нас на станцию, Лучо заговорил: – Что же, а какого мнения вы о нейтеперь? – Она настолько отличается от общепринятого идеала писательницы, насколько это вообще возможно, – ответил я со смехом. – Общепринятые идеалы обычно ошибочны, – заметил он, пристально глядя на меня. – Общепринятый идеал божества на некоторых церковных изображениях – лицо старика в треугольнике. Общепринятый идеал дьявола – неописуемое существо с рогами, копытами, причем одно раздвоено, и хвостом, как сказала Мэйвис Клэр. Общепринятый идеал красоты – Венера Медицейская, хотя ваша леди Сибил во всем превосходит эту весьма переоцененную скульптуру. Общепринятый идеал поэта – Аполлон; а он был богом, и ни один поэт из плоти не способен сравниться с божеством. А общепринятый идеал писательницы – престарелое, неряшливо одетое, нечесаное страшилище в очках, но Мэйвис Клэр не подходит под это описание, хоть и является автором «Противоречий». МакУинг же, постоянно поливающий ее грязью во всех газетах в его подчинении,и есть престарелое, неряшливо одетое, нечесаное страшилище в очках

Мне кажется, что он – личность ужасно очаровательная. Никогда не представляла его обладателем копыт и хвоста; здравый смысл говорит мне, что существо, предстающее в подобном виде, вряд ли бы считалось привлекательным.

Раньше я была бедной, ужасно бедной, и даже сейчас я небогата, но мне хватает на то, чтобы спокойно работать, и так и должно быть. Если бы у меня было больше денег, я бы обленилась и перестала работать – и тогда в мою жизнь бы вошел Сатана, и было бы совсем как в пословице: «Праздный ум есть мастерская дьявола».

– Разве я не вижу этого? – резко ответил он. – Разве не говорю о себе? Вы же не думаете, что я стану называть вас воплощением лжи, даже если бы это было правдой? Я бы не опустился до подобной грубости. Но я есть живая ложь, и зная это, я признаюсь в этом, что отчасти дает мне право заявить о своей честности в ряду обыкновенных людей. Эта женщина, увенчанная лаврами, – персонифицированная истина! Только представьте – ей нет нужды притворяться кем-то! Неудивительно, что она знаменита!