Да, я разучилась писать. Как вообще писать о раке? Хотела, чтоб взяло за живое. Получился какой-то стыд. Ужасное письмо.
Я снова на химии. Как это работает? Приезжаешь нормальным человеком. Мысли о работе и жизни. Планы. Сейчас полечусь и поеду обратно в жизнь.
Сидишь в очереди несколько часов. Оформляешься в приемном покое. Поступаешь в отделение химиотерапии. Сдаешь анализы. Идешь в палату. Знакомишься с соседками. Обреченность подползает, подкрадывается, обволакивает…
Ты слушаешь разговоры, общаешься. И не замечаешь, как превращаешься в такую же бабку. И с удивлением слышишь свой голос, который приговаривает: «сколько Бог даст», «одно лечим, другое калечим».
Я нашла чудесный коридор в больнице. Длинный, широкий, прохладный, на сто шагов. Как мини-манеж для ходоков. Между отделением химиотерапии и радиологией. Кажется, это служебный переход. Там высокие окна и свежо. Тамара говорит, они ходили с соседками и считали. Около трехсот. Но не точно. Насчитала 256, сбилась и плюнула. Я гуляю там. Сегодня откапалась уже в 16.00. За семь часов. Скорость капельницы поставили побыстрее. Ноги отекли как у хоббита.
Дети онко-родителей.
Рак – редкая тема? Ха.
У моей Даши есть подруга Аля. У ее мамы рак груди. У Али – друг Максим, их одноклассник. У его папы рак. Чего – не знаю. У папы Али – тоже какой-то рак. Вроде рак крови. Он не лечится, бухает.
29 февраля
Дома. Сил нет. Сплю. Туман. Дико болит живот. Блюю.
Бабка в палате не давала спать. Рак кишечника. Стома. Мешок с калом на животе. Что-то с головой, какая-то форма шизофрении. Вонь, храп. Днем и ночью. Я встала ночью, открыла дверь палаты, вышла в коридор, открыла окно. Хочу свежий воздух.
Подошла к этой женщине, спросила: «У вас памперс под кроватью? Почему не меняете в туалете?». Мне стыдно. Ей – нет.
Когда ей звонит взрослая дочь, то по щелчку, тумблер переключается, эта женина начинает выть: «Дак воооот, каааааапельницааааа, лежуууу, плоооохооооо…!!!». Вой громкий, с рыданиями и придыханиями. Не стесняясь ни нас, соседок, ни медсестер. Разговор окончен. Щелк. Ни следа страданий. Как рукой сняло. Разворачивает свои булочки, батончики, соки. Ест, хрустит, наполняет свой мешок, ложится и начинается храп…
В этом классном коридоре, где свежо и 256 плиток, насчитанных Тамарой, на меня снизошло прозрение.
Был закат, в окна пытался просочиться тусклый малиново-серый свет. Слабое эхо в оглушающей тишине от моих шагов. Противный звук касания резиновых шлепанцев с кафельным полом, которые слегка прилипают к полу. Чманьц, чманц. В высоких окнах пасмурное небо разрезано ветками голых тополей.
Это место, на 80 процентов – пристанище смертников. Оттого и равнодушие врачей. Мы все здесь смертники. Всё это лечение – лишь отсрочка. Сроки разные, маленькие и большие. Никакой надежды. Коридор смерти. Его стены видели надежды и бессилие.
Эти люди, в основном от 60 до 80 лет, киборги и мутанты. С кардиостимуляторами, выведенной наружу стомой и мешком. Неоперабельные. Паллиативные диагнозы. Добавленная жизнь. Бабуле 92. Ей заказывают кровь доноров. Тратят драгоценные ресурсы. Потому что клятва Гиппократа. Есть протокол лечения и клинические рекомендации.
И всё это бесполезно. Остаться здесь подольше. Нужно ли это «подольше» с таким качеством жизни? Кому? Она спит. Постоянно. И ночью, и днем. Когда больной спит круглые сутки напролет – это признак умирания организма.
Настроение – полное говно. Отстой.
Один плохой день не означает плохую жизнь [18]. Как у Земфиры: «Кроме счастья есть зима, простуды, просто невезенье».
Дома. Олег сидит в ногах. Я лежу. Потолок кружится. Мысли скачут. Пытаюсь поймать их за хвост. Каша-мозги.
Пришла Даша, принесла заказы с ВБ, лекарства из аптеки и воду в бутылках. Надевает мне новые белые кеды. Завязывает шнурки. Я обездвиженное тело в белых кедах, которые мне надела дочь.
Откуда пошло выражение «В гробу и в белых тапках?». Я начинаю рассказывать детям. Ведь надо общаться с детьми… Успевать общаться с ними, передавать какие-то знания…
– Милые дети, послушайте свою мать. В былые времена христиане действительно надевали покойникам белую обувь, ведь по земле усопшему больше не ходить, только по небесам. Новые белые тапки – символ шествия в царствие небесное. В ним умерший предстанет перед Богом, перед вечностью.
Лёлик из «Брильянтовой руки» проклинал во сне Гешу Козоедова: «Чтоб ты сдох! Чтоб я видел тебя в гробу и белых тапках! Чтоб ты жил на одну зарплату!».
Советский поэт Николай Анциферов сочинил стихотворение «Крещение»:
И, поскольку
не было пива,
Хватанули фруктовой воды.
Кто б с тех пор ни пытался обидеть,
Будь герой семи пядей во лбу,
Я смеюсь, закусив губу:
«Я во сне вас могу увидеть
В белых тапочках и в гробу».
О, это всё про шахтеров и классовую несправедливость. Николая даже похоронили в шахтерских ботинках. Уголек добывал. Они, поэты, все там пили, и многие умирали. Думаю, там и онкология была, просто тогда не лечили таргетами… Не слыхали про трастузумаб. А вашу маму лечат, нам повезло, дети мои. А еще потом перестали в белых тапках хоронить. Потом обувь резиновая пошла, недельные туфли… И у крематориев показатели ухудшились, выхлопы из труб, выбросы цинка…
Господи, зачем я это всё знаю? Химическая активизация мозга. Даша принесла чаю.
Не могу вспомнить, в мультике «Зимняя сказка» ёжик лечил Мишку или наоборот? Кто был белой пушинкой? Или снежинкой?
О проекте
О подписке
Другие проекты