— Да уж побольше твоих учителей, – съязвила в ответ девушка, явно собираясь надуться. Это, как и любая её гримаска, не портило красивое лицо, сохранившее в себе остатки девичьей миловидности с по-детски пухлыми щёчками и губками, своевольно вздёрнутым носиком и мягким овалом лица. Но эти сочные, полные губы наводили на греховные мысли о совращении их обладательницы, а когда они складывались в улыбку, то обещали что-то нежное и дерзкое. Чуть раскосые глаза необычного орехового цвета, придающее глубину и игривую таинственность её обладательнице, опушённые густым веером ресниц, и праведника могли сбить с пути истинного. Плавным изгибом бровей и идеально гладкой кожей в ней угадывались задатки изысканной модельной красоты. Она как нераскрывшийся бутон утончённой розы.

Порыв ветра бросил длинные распущенные волосы ей в лицо, и она бессознательно чувственным движением убрала их назад, соблазнительно выгнув шею. Самое забавное, она даже не подозревает, как обольстительно при этом выглядит, и какие мысли приходят мужчинам в голову, зачарованно наблюдающим за ней. Где-то в глубине души Саша опасался, что рано или поздно она поймёт, какую власть может иметь над мужчинами и станет вить из них верёвки, но какой ценой…

— И всё-таки учитель – это благородная профессия. На учителя возлагается ответственность не только за передачу знаний, но и за воспитание детей, развитие их талантов. Это альтруистическая профессия, которая не бывает без самопожертвования, траты душевных сил и бесконечной любви к своему делу.

— Ага. Вот как только это представляю, так сразу чувствую, что это моё призвание, — с иронией отозвалась Алёна и потянулась к пакетику семечек, что достал из кармана и вскрыл Саша во время своего вдохновенного монолога.

— Эх, Сашка! Неужели ты готов положить свои лучшие молодые годы на алтарь самопожертвования ради детей, которые с большей долей вероятности даже не оценят это? Неужели в тебе нет ни капельки амбиций? Неужели не хочется выбиться в люди, стать значимым, что-то представлять собой? Сколько выступлений бизнес-тренеров и коучей, которые многого добились и теперь делятся своим опытом, сколько книг написано на эту тему. При желании всегда можно найти живой пример, за которым потянешься.

— И постоянно сравнивать себя с более успешными? Пойми, насколько бы я ни был хорош, всегда найдётся кто-то, кто будет лучше – богаче, круче, удачливее. Самое неблагодарное занятие – сравнивать себя с другими. Это заведомо проигрышный вариант. Сравнивать можно только себя теперешнего с собою в прошлом: чего добился, к чему пришёл, кем стал. Вот это и есть здоровое адекватное сравнение. Иначе можно обречь себя на непрекращающуюся гонку за титул лучшего и быть постоянно недовольным своей жизнью, сравнивая её с другими.

Алёна внимательно слушала друга, не перебивая, вглядываясь в него своими колдовскими глазами. Ветер то и дело бросал пряди волос ей в лицо, и они прилипали к соблазнительно приоткрытым губам. Она задумалась над его словами, а потом в своей обычной лёгкой манере изрекла вывод:

— Реши я сравнивать свою нынешнюю жизнь с беззаботной школьной, сравнение явно было бы не в пользу настоящего!

И рассмеялась, обнажив ряд ровных жемчужных зубок. И Саша в который раз с безнадёжной тоской позволил окутать себя её лучистым обаянием, удручённо понимая, что он не герой её романа и скорее всего никогда им не станет.

— И всё-таки я считаю, что у людей должны быть здоровые амбиции, чтобы не плестись где-то в конце, а стремиться во всём быть первым и добиваться больше, чем даже они сами от себя ожидают. Тебе ведь хочется быть волевым, целеустремлённым человеком?

— Да, наверное, хочется, как и всем, — неуверенно промямлил он. — Только не пойму, как профессия учителя может исключать амбиции?

В этот момент Алёна выплюнула скорлупу семечки, и она прилипла к нижней губе. Саша протянул руку убрать её, а коснувшись пальцами, моментально позволил втянуть себя в водоворот эротических фантазий на тему того, что ещё можно сделать с её манящими губами.

— А так, что большие амбиции рука об руку идут с престижем, высоким статусом и славой. А это, в свою очередь, неизменные спутники больших денег. С большими деньгами можно многое себе позволить: вкусную еду, красивые вещи, курорты, дорогие автомобили. Роскошную жизнь, одним словом.

— У тебя странное представление о роскошной жизни. А как же духовная сторона вопроса, моральные качества, нравственные принципы? Ментальное здоровье, благородные поступки, сила духа? Это же все составляющие насыщенной, полноценной жизни. А у тебя всё сводится только к материальному достатку.

Алёна заметно приуныла, потупилась и, смущённо улыбаясь, заметила:

- Нет, не только. Просто я никогда не жила в материальном достатке, вот и хочется узнать, что это такое.

Глава 4

Сергея так долго мучили кошмары, что он потерял надежду вырваться из плена искажённых миров. Они сменялись, перетекали один в другой и запутывали так, что он перестал соображать, где сон, а где реальность, то ли пробуждаясь, то ли мучаясь в бреду. Им не было конца и края. Они преследовали, пугали, терзали. Они изводили его, переплетая прошлое, настоящее и вымышленное. Они окутывали чёрной паутиной дикого ужаса и боли. Беспокойные сны не способствовали восстановлению, а наоборот изматывали ещё сильнее, изнуряя на подсознательном уровне страшными видениями воспалённого воображения. Мужчину бросало то в жар, то в холод. Его внутренности скручивало от непрекращающейся боли. Его будто выпотрошили и заживо зажарили, и он чувствовал агонизирующую боль каждой чёртовой клеточкой организма. Это был ад! Бесконечная пытка! Сущее мучение! В какой-то момент он уверовал, что попал в преисподнюю, и эти муки будут одолевать его вечно. Вечно! Резать по живому, вспарывать, потрошить, выворачивать наизнанку, заживо сжигать и так по кругу без конца!

А потом отпустило. Так же внезапно, как на него обрушивалась чудовищная боль, он провалился в пустоту. Вакуум. Темноту. И там наконец-то смог забыться глубоким, крепким сном без кошмаров и сновидений.

Что-то пробудило его, вырывая из объятий Морфея. Не до конца уверенный в адекватности своего восприятия, он принюхался, прислушался, внял ощущениям тела. Осмотрелся: вроде бы вполне себе реальная комната в очень даже настоящем мире. Старенькую люстру на потолке он узнал. Он уже был здесь, в этой комнате, и подслушивал разговор женщин. А дальше - будто провал в памяти. В голове туман, каша, неясность и несвязность мыслей. С полотка взгляд перекочевал на стены, выкрашенные бледно-зелёной краской, как в больнице. Может, он и впрямь в больнице? В двухместной палате, судя потому, что в противоположном углу комнаты стояла ещё одна такая же, как у него, кровать с железным изголовьем и изножьем. Он пригляделся и узнал свои вещи. Другой мебели в комнате не было, если не считать стола с непонятной конструкцией в чехле на нём, стоящего перед окном. В это окно сквозь белую кружевную занавеску проникал солнечный свет, в лучах которого плясали пылинки. Напротив окна, между кроватями - выход из комнаты. Старый деревянный стул с вышарканной, потемневшей от времени сидушкой и табурет с медикаментами у его кровати завершали мебельный ансамбль.

Нет-нет, он убедил её не помещать его в больницу, он вспомнил. А вдруг она не послушала? Сергей закрыл глаза и глубоко вздохнул. Вспомнился густой и тяжёлый запах растительного отвара. Как под натиском глотал горячую жижу с ярко выраженным травяным вкусом, которую он в трезвом уме и ясной памяти ни в жизнь бы не стал пить! Кстати, это питьё было единственное, что достигало его желудка за последние… часы? Дни? Недели? В животе заурчало, отодвигая чувство боли на второй план впервые за долгое время. Когда он ел последний раз? Пока в голове выстраивалась череда событий, не в шутку разыгрался звериный аппетит. Снова открыл глаза и хищно огляделся в надежде найти чего-нибудь съестного. Пусто. Инстинкт выживания побудил отправиться на поиски пищи.

Он сильно ослабел. Малейшее движение давалось адским напряжением мышц и усилием воли. Еле стянув с себя одеяло, заботливо подоткнутое по бокам, он не с первого раза смог подняться. Когда это удалось, и он сел, спустив ноги с кровати, его трясло от перенапряжения, пот выступил на лбу и за ушами. Стоило отдышаться перед следующим рывком. А пока осмотрел своё тело и скривился от отвращения. Мало того, что цвет кожи приобрёл трупный оттенок, от него ужасно смердело чем-то вроде чудовищной смеси из грязи и застаревшего пота. Левую руку зажимала самодельная шина, крепко зафиксированная бантами. Всё туловище было чем-то измазано, зловонные марлевые примочки, наложенные на места особо внушительных гематом, теперь высохли и отваливались, как омертвевшие пласты кожи. И всё. Больше на нём ничего не было. Бросил взгляд на свои брюки, оценил расстояние и свои силы и понял, что не пройдёт и половины пути. В животе снова заурчало – громко и настойчиво. Голод одержал победу.

Шатаясь, он встал и ступнями ощутил прохладу деревянного пола. Наплевав на приличия, как был, голый, не считая бинтов, побрёл до дверного проёма, на котором почему-то не было двери. Выглянул, ожидая увидеть длинный больничный коридор, а попал в другую комнату - теперь уже без сомнений жилого дома. Улыбнулся – значит, всё-таки не ослушалась.

В центре комнаты стоял большой прямоугольный стол, застеленный прозрачной клеёнкой поверх скатерти в цветочек. Вокруг него, будто прячась, торчали деревянные спинки задвинутых стульев. Взгляд пустился в кругосветку: у стены старенький диван-книжка с накидкой, у другой стены ламповый телевизор, из которого, как усы таракана, торчала раздвоенная антенна. В углу деревянный сервант, битком набитый хрустальной посудой. Вдоль следующей стены - железная кровать, застеленная на старомодный манер пуховым покрывалом, поверх которого пирамидкой возвышалась подушка. Далее, врезанная в стену, - круглая печь «Голландка» стального цвета, рядом кресло, как специально созданное для вяжущих бабушек, и выход из комнаты. Судя по интерьеру, его телепортировало на столетие назад, не иначе. Прислушался. На стене тикали круглые часы и еле слышно на минимальной громкости шипел радиоприёмник на серванте. Людей не было. Как и еды. Придётся продолжить поиски.

Цепляясь здоровой рукой за стену и преодолевая головокружение от слабости, он кое-как переставлял ноги, продвигаясь к выходу по деревянному, выкрашенному коричневой краской полу. Очутился в коротком коридоре, из которого вело три выхода: слева дверной проём с белой полупрозрачной вязаной занавеской вместо двери, прямо массивная деревянная дверь за высоким широким порогом, справа дверной проём, который вёл – ура! – в кухню.

Он ухватился рукой за косяк и почти повис на нём, как ленивец на ветке дерева, окончательно выбившись из сил за своё утомительное путешествие. В эту минуту отворилась дверь и вошла женщина. Оба замерли, вглядываясь друг в друга. Он с надеждой, едва не теряя сознание от бессилия, она с изумлением, будто и не ожидала увидеть постороннего человека в доме. Его колени подогнулись, и он начал оседать. Мгновенно оценив, что поднять его с пола будет сложнее, она очутилась рядом и поднырнула под его руку, перенеся тяжесть его тела на свои плечи.

— Нет-нет, только не падайте. Не заставляйте меня заново проходить через это, — взмолилась она, с ужасом вспоминая, как затаскивала его бесчувственное тело в машину.

Служа ему опорой, она помогла преодолеть небольшое расстояние кухни. Ногой выдвинула из-под стола табурет, который сию же секунду принял на себя удар всей тяжести его тела. Хлипкие ножки жалобно скрипнули, но выдержали вес. Повалился на стол и прижался влажным лбом к сгибу руки, пережидая головокружение.

— Зачем же вы встали? Вы ещё слишком слабы, чтобы самостоятельно передвигаться. Что заставило вас покинуть постель? — запричитала она.

— Голод, — только и смог прохрипеть он.

— Голод? – переспросил женский голос над головой. — Так это же чудесно! Это верный признак выздоровления!

Оставаясь в скрюченном положении полулёжа на столе с пластиковой столешницей, которая холодила руку, он услышал, как скрипнула половица от её шагов, чиркнула спичка, и вспыхнуло пламя газовой конфорки. Всё это время она продолжала говорить:

— Вы очень долго находились бес сознания. Высокую температуру с трудом удавалось сбить. Вы часто бредили, кого-то звали, даже ругались. Право, в какой-то момент я потеряла надежду на ваше выздоровление. Но потом компрессы из отвара целебных трав и кореньев стали помогать. Жар спал, воспалительные процессы прекратились. Опять же я могу утверждать это лишь по внешним признакам. Вы стали лучше спать – крепко и долго, а сон, как известно, лучшее лекарство. Сергей, у вас хватит сил поесть?

Он даже не понял, что обратились к нему. Поднял на неё слезящиеся глаза. Она смотрит на него, значит, и обратилась тоже к нему.

— Сергей? — переспросил он, плохо соображая.

— Вы так представились.

— Так записано в паспорте, но меня так никто не зовет.

— А как? — спросила женщина, по-птичьи наклонив голову на бок. На его веку было много кликух. Самая последняя, которая и прижилась – Жид, данная ему за особо «тёплые» отношения с некоторыми представителями еврейской расы. Прикинув, что не слишком-то политкорректно вот так сразу обличать не самую лучшую сторону своей натуры, что неминуемо вызовет дополнительные расспросы, отвечать на которые он пока не готов, он назвал привычное произношение своего имени:

— Серёга.

— Это больше дружеское обращение. Панибратское что ли. Боюсь, мне будет трудно к вам его применять.

— На другое я могу не отозваться. А к вам как обращаться?

— Почти все, с кем я контактирую, зовут меня по имени-отчеству, как учительницу, кем я и прихожусь. Но вы можете называть меня просто по имени – Лена.

Хм. Авдотья или Марфа подошло бы больше. У плиты стояла женщина средних лет неприметной наружности с сельским налётом. Длинное бесформенное платье тёмного цвета, на поясе застиранный вылинявший фартук, на ногах серые носочки. Волосы стянуты назад в строгий пучок – типичная причёска учителей, насколько ему помнилось. Вся такая серенькая, неприметная, незаметная, с полным отсутствием косметики. В обычной жизни он бы и не взглянул на такую, а теперь, выходит, жизнью обязан.

Голову становилось держать на весу всё труднее. Тяжёлая, зараза. Он хотел подпереть её кулаком, но поморщился, стоило коснуться челюсти. Да-а, знатно его отделали, что синяки до сих пор не сошли. Откинул туловище назад и едва не свалился с табуретки – она же без спинки. Повошкался, ища удобное положение, и на всякий случай уточнил:

— Лена, так это вас я обязан благодарить за спасение?

Она с щемящей жалостью взглянула на его голое, исхудавшее тело, на котором всё ещё темнели гематомы, не оставлявших живого места на нём. Вышла и вернулась с чистым банным полотенцем, которое протянула ему, зардевшись и отведя взгляд. Так и быть он расправил его на коленях, прикрывшись, но это всё, на что хватило сил.

— Успеется, — отмахнулась она. Достала из углубления в печи суповую миску и налила в неё подогретый бульон. Поставила перед ним, из выдвижного ящика вынула ложку и повторила вопрос:

— Вы сможете сами поесть?

— А есть варианты?

— Я могла бы помочь. Конечно, лучше это сделать в кровати, так вы не будете тратить силы, чтобы сидеть.

Он вспомнил весь маршрут и содрогнулся.

— Я не дойду.

— Есть короткий путь, — указала она рукой куда-то за его спину. Он кивнул, чувствуя, как во рту скопилась слюна только от одного запаха ароматного бульона.

— Им я воспользуюсь сразу после еды. Я зверски голоден!

Он взял ложку позорно трясущейся рукой и расплескал половину бульона, пока нёс от миски ко рту.

— Давайте помогу, — сжалилась Лена. Скорее по привычке, чем по необходимости вытерла натруженные руки о передник и села за стол, придвинув табурет ближе к нему. Он сложил руку на столе как за партой, вторая осталась висеть вдоль туловища, и послушно открыл рот. Первая ложка показалась раем на земле, и он едва не закатил глаза от удовольствия. Горячий, наваристый бульон со свежей зеленью стекал по пищеводу живительной влагой, наполняя силой, возвращая вкус к жизни. Пяти минут не прошло, он выхлебал всю миску.

— Есть ещё? — с надеждой спросил он.

— Конечно, — улыбнулась Лена. Он успел отметить, что у неё красивая улыбка, прежде чем она встала из-за стола и подошла к плите за новой порцией бульона. Видимо, чувство насыщения вернуло не только вкус к жизни, но и к женщинам.

Лена поставила миску на стол, достала из холодильника пару куриных яиц, которые оказались заранее сваренными. Удалила скорлупу, разрезала на четвертинки и добавила в бульон, прежде чем снова кормить его.

— Как вы себя чувствуете?

— Как будто меня пропустили через мясорубку, — с набитым ртом проговорил он.

— Неудивительно. Но вы идёте на поправку. И глаза стали открываться полностью, и с губ спал отёк, и синяки сходят, — говоря это, Лена терпеливо держала ложку с бульоном наготове, ожидая, когда он прожуёт, а глазами жадно ощупывала каждую чёрточку его преобразившегося лица.

— Больше всего я переживала за сохранность внутренних органов, но, как видно, всё обошлось.

— Вы отлично справились. Даже руку вон присобачили, — дёрнул он левым плечом. Именно «присобачили». Это значит, ещё раз ломать и уже нормально, под гипсом, сращивать кости. Тут без вариантов.

— Это Зося постаралась.

— Ваша… родственница?

— Она мне ближе, чем просто родственница, — с искренней теплотой в голосе ответила Лена. Зачерпнула ещё бульона вместе с яйцом и протянула ему. Отметила, что он уже не так жадно набрасывается на еду, а стал есть более спокойно, больше внимания уделяя беседе.

— Где она?

— Дома. Печёт пироги. В гости приехали сыновья со своими семьями, как это обычно бывает по выходным, так у неё теперь дел невпроворот.

Серёга попутно выяснил, какой сегодня день недели, а заодно и какой нынче месяц.

— А ваша семья?

Ложка с бульоном отправилась ему в рот. Затем ещё одна. И ещё. А она всё молчала, избегая его любопытствующего взгляда.

Перебрав в голове все варианты ответов, она остановилась на самом простом:

— Я живу одна.

— В доме минимум три кровати.

— А вы наблюдательный.

Впервые за всё время их общения она заглянула ему в глаза и отметила их насыщенный серо-голубой цвет.