И вот ты в Коренгале. Пули летят, солнце жарит, огоньки в центре управления светятся, как рождественская гирлянда, оповещая о бомбардировках, и ты снова понимаешь, что жизни впереди где-то еще нет.

Что ты не хочешь даже пытаться найти ее остатки.

– Капитан Белфи, майор Стокетт хочет вас видеть.

Райан лениво повернул голову и признал капрала, исполняющего обязанности секретаря у майора. В голову сразу полезло множество мыслей, но Райан решил не гадать. Он поднялся с места, поправил форму и направился по знакомому маршруту, минуя жилые блоки, палатки и склады, почему-то чувствуя, что ничего хорошего сейчас не услышит.

Майор Эрик Стокетт был приятным человеком. Настолько, насколько это вообще возможно для военного с подобным званием. Райан знал его довольно давно, пересекаясь слишком часто по жизни еще с тех пор, как только попал в армию. Иногда он был согласен с ним, иногда нет, но одно не менялось никогда. За все время, что Райан отдал армии, он не встречал кого-то, кого уважал бы больше. Даже больше своего отца.

Когда Райан зашел в кабинет, то сразу убедился в своей догадке. Лицо Стокетта было мрачнее обычного, брови сдвинуты, от чего складка над носом стала еще заметнее.

– Закрой дверь.

И фраза, которая убила все остатки столь маленькой надежды, что это – очередной рутинный вопрос. Но Райан выполнил приказ. Он захлопнул за собой дверь и направился к стулу, стоящего напротив деревянного стола майора. И хоть светло-коричневая цветовая гамма кабинета, идеальный порядок в нем всегда невольно успокаивали Райана, сейчас тревога не проходила. Майор Стокетт выглядел на все пятьдесят с лишним, хотя был на десяток лет моложе. Райан заметил еще более глубокие морщины на его лбу, слегка покрасневшие глаза, словно после бессонной ночи.

Часть Райана не хотела знать о причинах прихода в кабинет майора, но Стокетт начал говорить:

– В твою роту будут направлены журналисты из «Нью-Йорк Таймс», – без вступлений начал Стокетт. Райан тут же захотел закатить глаза, но сдержал порыв и лишь кивнул. – Будут под твоим командованием, Белфи.

– Так точно, – спокойно ответил Райан.

Он уже ждал, что его отпустят, но Стокетт не торопился. Майор сжал губы, а его лицо стало еще более недовольным, что прибавило ему пару лет. Пауза, образовавшаяся в разговоре, явно затягивалась, а Райан начал чувствовать большее напряжение. Борясь с этим чувством, он взглянул на стол майора: несколько папок, идеально лежащих друг на друге, экран компьютера, табличка. Ничего лишнего – все лишь для использования здесь и сейчас.

– Есть один нюанс, из-за которого мне уже обрывают телефон, – продолжил Стокетт, указывая рукой на стул, рядом с которым Райан так и стоял.

Райан сел, дал понять, что готов слушать. Весь вид майора говорил, что тема разговора вызывала в нем почти физическое отвращение. Словно он был готов выплюнуть эти слова, чтобы избавиться от них, как от несвежей пищи.

– Как я сказал, к нам едут из «Нью-Йорк Таймс». Журналист, который собирается писать статью о потерях среди мирного населения, и фотограф. Нас больше интересует фотограф.

– Что с ним не так?

– С ней, – поправил Стокетт. – Дочь американского дипломата в Вене. Папаша влиятельный, с друзьями из правительства, ООН, сам понимаешь, как это дерьмо может завонять, если с ней что-то случится. Эти гребаные талибы⁸ считают всех журналистов шпионами и врагами. Это тоже не прибавляет спокойствия. Как я знаю, она вроде не проблемная, но… присматривай за ней чуть больше. Журналисты тоже такую историю не упустят и вывернут так, что полетят головы.

Райан удивленно уставился на Стокетта, не веря в услышанное. У него рота. У него территория, на которой постоянно ведутся боевые действия. У него личные проблемы с бывшей женой и детьми. А теперь еще и это? Какая-то избалованная девчонка решила поиграть в военного фотографа, а ее папаша вместо того, чтобы вразумить чадо, нанимает ей бесплатную охрану.

– Вы сейчас серьезно?

Райан сам заметил, что спросил раздраженнее положенного, превысил субординацию. Приказ старшего по званию не обсуждается – истина, которая вдалбливается в голову еще во время военных учений. Но что-то внутри вспыхнуло от самого факта столь бесцеремонного вторжения в устоявшийся порядок на базе. В месте, где подобные вторжения происходили на регулярной основе, защита даже столь незначительного осколка своих границ казалось таким же важным, как исправный автомат во время патрулирования.

– Это политика, Райан. Сам понимаешь. Мне тоже это не нравится.

Райан усмехнулся скорее нервно, чтобы хоть как-то выразить негодование, но быстро взял себя в руки. Дипломаты, политики, журналисты вечно говорили много красивых фраз по телевизору, писали свои статьи или что-то болтали для них. Выворачивали все так, как было угодно им, чтобы получить избирательные голоса, престижные литературные премии, свою минуту славы. Или, как просто говорил Райан, ссали в уши людям, забывая в гонке за трофеями, что речь в их лживых речах и статьях шла о таких же людях с семьями и проблемами.

– Пусть пишут свою статью, фотографируют и уезжают. У них нет определенного срока, так что, если ей вдруг покажется слишком тяжело на базе, условия будут не слишком мягкими, ничего страшного, если они свалят пораньше, – с нажимом произнёс Стокетт.

– Я вас понял, – твердо произнес Райан. – Еще что-то?

– Она просто фотограф, Белфи. О ее семье тут знать необязательно. Сообщи паре человек, которые могут понадобиться тебе для помощи, но для всех остальных – обычный фотограф. С этим тоже лучше шумиху не поднимать.

Райан кивнул.

– Теперь иди.

Выходя из кабинета, Райан все еще думал о словах Стокетта. Вся информация казалась чепухой. Дочка дипломата, статья в «Нью-Йорк Таймс», влиятельный папаша, присмотр. В глубине души он понимал, что какая-то логика здесь есть, что это не просто чушь, но мозг упрямо не хотел это признавать, напоминая, что теперь все будут спрашивать с него. И если ее успешный отъезд с базы в целости и сохранности никто не заметит, то случись какое-нибудь дерьмо, всех собак спустят на него.

***

– Стремно, но… будь у тебя такая возможность, сам не устроил бы дочке такой присмотр? Представь, что Иззи занесло в место вроде этого, а у тебя есть власть организовать что-то такое.

– Иззи девять. Единственное место, куда ее занесет далеко от дома – Диснейленд, когда я вернусь в Нью-Йорк. Даже не закладывай мне такие мысли в голову, Хоулел.

Сержант Трой Хоулел одарил Райана нарочито обиженным взглядом, а потом засмеялся. Райан посмотрел на небо: чистое, голубое, мирное. О котором и не подумаешь, что под ним разворачивалась кровавая баня, а битва не прекращалась.

Они сидели за столиком у палатки «Старбакс». И на базе она всегда казалась Райану насмешкой над ними. Вокруг однотипные здания, больше рассчитанные на то, чтобы перекантоваться ночью, чем располагавшие к какому-то уюту. У них общие душевые, кухни, у многих даже общие спальни в жилых блоках или казармах, а не отдельный отсек, как у него. У них никакой возможности побыть наедине с самим собой столько, сколько ты пожелаешь, зато есть чертова палатка «Старбакс» с такими же завышенными ценами, как и в родном Нью-Йорке. Даже тот факт, что они в колыбели Джихада сражаются за свободу и демократию, не дает им право покупать кофе дешевле.

– Ладно-ладно, – подняв руки, сказал Трой. – Я и так знаю ответ.

Райан перевел взгляд на друга и усмехнулся, давая понять, что он ничего и не отрицал. Развод состоялся три года назад, и он уже знал, что готов был на все, чтобы смягчить его, чтобы показать свою любовь. И если была бы возможность обезопасить своих детей, то он бы сделал для этого все. Еще и в месте, которое не похоже на Диснейленд. И эта мысль кольнула очень неприятно.

– Все равно это сучий случай. И меня злит эта хуйня.

– Такова твоя доля, – многозначно протянул Хоулел.

Райан не стал ничего отвечать. Он зажмурился от яркого солнца и предпринял попытку очистить мозг от всего, что на него свалилось. Обоняние дразнил аромат кофе, но Райан понимал, что покупать его – пустая трата денег.

– И что собираешься делать? – немного помолчав, спросил Трой. – Выживать девчонку? Или это ниже твоего достоинства?

– Посмотрим, – спокойно отозвался Райан. – Сначала посмотрю, что она из себя представляет.

Разговор вдруг начал действовать ему на нервы, а продолжать его уже не было никакого желания. Райану начало казаться, что мозг увеличился так, что давил на черепную коробку. Захотелось сжать череп, чтобы он лопнул, чтобы все из него ушло, но это было невозможно.

Чтобы отвлечься Райан опустил голову и глянул на зеленую фенечку на руке, сплетенную дочерью в летнем лагере на удачу. В такие моменты ему сразу вспоминался тот день: они с Мирандой приехали за детьми. Девятилетний Адам все время говорил, что большинство мероприятий было для малышни, что он это перерос, а семилетняя Иззи гордо протянула фенечку, показывая похожую на своей руке и говоря, что теперь ее любимый цвет зеленый и нужно их носить, когда он уедет в командировку.

Райан глянул на ярко-зеленую поделку дочери, которая не была ювелирной работы, но все равно обнял ее и поблагодарил, говоря, что она идеально подойдет под его форму.

Это было два года назад.

Фенечка уже поистрепалась, но он продолжал носить, пряча под формой.

Он все еще помнил, как дочь повисла у него на шее, поцеловала в щеку, а потом сразу начала жаловаться на брата, который отказывался носить похожую.

И смотря на фенечку сейчас, Райан вернулся мыслями в кабинет, к разговору, к словам Троя и запретил себе предаваться подобным сантиментам. На гражданке – одна жизнь, а здесь совсем другая.

И словно в напоминание об этом, Райан услышал шум, суматоху и обернулся к Трою. Они оба уже знали, что произошло. Слишком привыкли к тому, что из патрулей кого-то возвращали на носилках. И принятие этого странным образом уже не волновало. Расстраивало, злило, но больше ничего.

Страшная рутина, ставшая нормой для всех здесь.

События, о которых он уже даже не пытался заикнуться на гражданке, сцены попыток подобных разговоров, которые ему все еще снились. В такие моменты Райану даже становилось смешно, что в его кошмарах была мирная жизнь, а не пули, кровь и растерзанные тела, которые он видел чаще, чем хотел бы.

– Сучий случай, – выругался Райан, вставая на ноги. Война продолжалась, журналист собирался об этом писать, а дочка дипломата ехала с ним – похоже впереди его ждут непростые времена.