Глава 6.

Мы проходим чуть дальше от пляжа. В заросшем лесу из тропических папоротников и витиеватых стволов деревьев пахнет странно для моего привыкшего к соли порта носа: насыщенный аромат переспелых фруктов, нагретых на солнце камней и что-то терпкое, почти мускусное. Впереди нас идёт сам капитан, своим телом прорезая путь сквозь кусты и проверяя нет ли здесь ловушек. После него – Гарри, Боб, Лео, я, Жан и второй моряк, Карлос.

– Смотрите под ноги, – бросает Дилан, взмахом руки отодвигая широкий лист куста. – На земле полно мелких корней, можете зацепиться.

Вдогонку его словам носок сапога Карлоса глухо ударяется о пучок корней, чуть не отправляя мужчину в полёт.

В какой-то момент мы выходим на поляну или её подобие. Пустырь из изумрудной яркой травы и цветов до щиколоток огибается неровным кольцом деревьев. Их высокие ветви поднимают над нами тени продолговатых линий листьев, быстрыми, скупыми поцелуями даря прохладу от зноя. Где-то поют птицы, улетая на другую сторону острова разноцветной стайкой.

Капитан осматривается, на горизонте не было диких зверей, но чуткий слух улавливает шорох сверху. На плотных лианах из укрытий выкатываются существа с тёмной шерстью, их длинные хвосты завиваются, широкие глаза с любопытством вцепились в незнакомцев и маленькие ушки по бокам от круглых голов начали двигаться.

Обезьяны. Их пять, не считая малыша, прицепленного к одной взрослой особи. Одна из них, скатившись по лиане, гулко падает на ноги на нижнюю ветку, издавая громкий, похожий на искажённый смех, звук. Её глаза находят застёжку на моём рюкзаке, блеск привлекает внимание, и обезьяна издаёт протяжный звук, заставляющий её сородичей засуетиться.

Дилан замирает, подняв руку, сигнализируя всем остановиться. Его взгляд, быстрый и оценивающий, скользит по приматам. Он не видел в них непосредственной угрозы, но его морщины у глаз смыкаются чуть глубже – он читает их поведение как книгу.

– Не двигайтесь резко, – говорит он тихо, почти не шевеля губами. – Не смотрите им прямо в глаза. Это капуцины, кажется. Умные и наглые. Им понравился блеск.

Обезьяна-зачинщица, самая крупная, с седой шерстью на плечах, делает ещё шаг по ветке, нависающей прямо над нами. Её тёмные, блестящие глаза не отрываются от моей застежки. Остальные переговариваются тихими, щебечущими звуками, явно обсуждая диковинных двуногих.

– Вивиан, – произносит Дилан так же тихо, – медленно, очень медленно, сними рюкзак и положи его на землю перед собой.

Я киваю, чувствуя, как под взглядом десятка любопытных глаз кровь приливает к лицу. Движениями, которые хотелось сделать плавными, но они выходят скованными, я расстёгиваю пряжку и опускаю рюкзак в траву. Блеснувшая на солнце металлическая застежка вызывает новый взрыв возбужденных звуков.

Седой капуцин тут же спускается по лиане, как по пожарному шесту, и оказывается на земле в паре метров от меня. Он выпрямляется, хитро скосив голову, изучая ситуацию. Его сородичи затаились, наблюдая за лидером.

– Не отходи от рюкзака, но и не защищай его, – продолжает инструктировать Дилан. Он сам не двигался с места, стоя подобно скале, но каждый его мускул был готов к рывку. – Они могут воспринять это как вызов.

Обезьяна сделала несколько неуверенных шагов вперед, её цепкие пальцы с чёрными ногтями пошевелились. Казалось, она решала – стоит ли связываться. В этот момент Лео, стоявший чуть сзади, неловко переступил с ноги на ногу, и его ступня соскользнула с мокрого после утренней росы камня. Раздался негромкий, но отчетливый хруст ветки.

Это сработало как спусковой крючок. Седой капуцин, испуганный резким звуком, метнулся не назад, а вперед – не к рюкзаку, а прямо ко мне! Его маленькая, сильная лапа потянулась не к блестяшке, а к висевшему у меня на шее на тонком шнурке – к простому стеклянному кулону в форме капли, подарку Розы на последний день рождения. Он блестел куда сильнее застежки.

Я инстинктивно отпрянула, но было поздно. Цепкие пальцы впиваются в кулон, шнурок натягивается и рвётся с лёгким щелчком. Обезьяна, издавая победный визг, рванулась прочь, взлетая на ближайшее дерево, где её тут же окружила стая, жаждущая рассмотреть добычу.

– Чёрт! – вырвается у меня. Это была не ценная вещь в плане финансов, но единственная, что связывала меня с прежней жизнью, с теплом.

Дилан вздохнул, и в его вздохе звучит раздражение, но не на меня, а на общую нелепость ситуации.

– Забудь. Её не вернуть. Они уже на верхушках. Считай, заплатила дань местным духам леса.

Но его глаза, поднявшиеся вслед за стаей, вдруг сузились. Обезьяны, устроив шумный переполох из-за кулона, не убежали далеко. Они перепрыгивали с дерева на дерево, двигаясь в одном направлении – вглубь острова, к более высокому холму, поросшему особенно густой, тёмно-зелёной растительностью.

– Смотрите, – бросает Дилан, и в его голосе появляется новая, напряженная нота. – Они идут домой. И знают куда идти. Видите траекторию? Они следуют по старой, почти невидимой тропе. По кронам.

Он повернулся к нам, и в его взгляде загорается тот самый азарт следопыта, охотника за призраками.

– Они живут там, где есть вода. Где есть укрытие от хищников. И где, возможно, есть фруктовые деревья. Они только что показали нам дорогу.

Он снова посмотрел на меня, и в его синих глазах мелькнуло что-то, отдаленно напоминающее одобрение.

– Твоя потеря, Вивиан, возможно, спасёт нас от жажды. Это хорошая сделка с джунглями.

Договорив это, он без лишних слов двигается вперёд, но не прямо сквозь чащу, а начал искать на земле признаки той самой невидимой тропы – обломанные нижние ветки, следы на мягкой почве, направление, в котором убежали обезьяны. Он идёт не спеша, внимательно изучая лес, уже не как препятствие, а как карту, на которую местные жители только что нанесли стрелку.

Лео подходит ко мне, пока мы шли следом за капитаном.

– Прости, это я спугнул, – виновато бормочет юнга.

– Ничего, – отвечаю я, пожимая плечами и глядя на спину Дилана. В нем, в этой его способности в любой катастрофе – будь то крушение корабля или нападение обезьян-воришек – видеть новый путь, была странная, пугающая сила. Он не просто выживал. Он читал язык этого острова, этого кошмара. И теперь, глядя на его уверенную спину, я впервые за все эти сутки почувствовала не просто страх, а слабый, тонкий лучик надежды.