«Жить, жить, жить…»

После прибытия группы, база вновь «зажила». Не бурлящей — скорее, жужжащей, ритмичной, полной света, пульсаций, «дыхания» машин, жизнью. Изнутри она напоминала не столько научный центр, сколько сердце технического организма, упрямо продолжающего работать.

Основной операционный отсек — центральный модуль — был погружен в фильтрованный свет: бело-серый, ровный, слегка с голубым отливом, такой, чтобы глаза не уставали. Встроенные в плавные панели потолка климатические системы, время от времени тихо щелкали, настраивая влажность и циркуляцию. Пол — из панелей серого цвета, слегка шершавый, с подогревом. По нему то и дело прокатывались тонкие вибрации — отклики стабилизаторов, включаемых системой жизнеобеспечения базы, последние пару недель находившейся в спящем режиме.

Вдоль одной стены стояли ряды компьютеров, рабочих станций: полусферические терминалы с встроенными клавиатурами, тактильными панелями и голографическими расширениями. На экранах время от времени вспыхивали схемы, графики, телеметрия, сейсмоданные и колебания частот. Кто-то сидел, кто-то стоял, кто-то негромко, почти шепотом, разговаривал.

Слева — панорамные окна вместо стены. Толстые, бронированные, с многослойным светофильтром. За ними — Марс. Пыльная равнина, каменные глыбы, тени от опор базы. Статичный тревожный пейзаж, напоминающий диораму, замершую перед бурей.

На дальней стене, напротив рядов компьютеров, висела огромная электронная карта Марса. Полупрозрачный светящийся прямоугольник, словно плавающий в воздухе. В центре карты — база «Хайтек», обозначенная черным знаком. Желтая точка на востоке — «Дунфэн», китайская станция. Синяя — база NASA, она дальше к северу. Две серые — пометки о неудачных посадках европейцев, больше похожие на мемориальные следы, чем на координаты. При каждом касании карта оживала. Открывались вкладки, выдвигались текстовые пояснения, воспроизводились данные: погода, направление и сила ветра, температурные аномалии, уровень солнечной радиации, лог журналов предыдущих миссий и многие другие. Иногда появлялись пометки о старых маршрутах исследовательских групп, временные логотипы экспедиций, флаги и даже короткие аудиозаметки — фрагменты давно улетевших в прошлое голосов.

Здесь, в сердце базы, собрались те, кто должен был взять на себя важную часть миссии: отвлечь внимание особей. Каждый из них понимал: если они ошибутся — если хотя бы одно из этих существ заподозрит подвох — операция будет сорвана. И тогда — не выживет никто.

Словно ответ на эту мысль, зашумели импульсы систем. Неровные, с тонкими вибрациями. Будто биение сердца: «Жить, жить, жить», — повторяли они сквозь холодную тишину машин.

— И все же… — тихо сказала Вера, вглядываясь в экран. — Кто вы такие…

Она сидела, закинув ногу на ногу, ее спина чуть ссутулилась, глаза внимательные, цепкие. Свет от экрана отражался в волосах — коротких, с выбеленными кончиками, собранных в ассиметричную прическу. Вера не любила пафос, но никогда не отказывалась от стиля. И от сарказма.

На дисплее, в УФ-режиме, мерцали две фигуры — особи привычно повторяли маршрут вдоль внешнего контура базы. Наблюдая за ними, Вера тихонько напевала:

«Мы — чердачные, печные,

Страхи темные, ночные,

Мы летаем, кружимся,

Нагоняем ужасы, ужасы...»2^[2]

— Да… — пробормотал Тима, машинально поправляя ремешок часов на запястье. — И, вроде, видели их, когда смотрели записи на Луне, но вот так… Тут… Живьем…

Он сидел чуть в стороне, прислонившись к краю консоли, сгорбив плечи. Руки крупные, мозолистые, как обычно и бывает у механиков. Его открытое лицо застыло с выражением непонимания.

— Живьем — это громко сказано, — тихо отозвался Виктор и, сняв очки, протер их микрофибровой салфеткой.

Аналитик. Он не смотрел на людей — для него главным было то, что на экранах. Всегда. Как будто каждый раз, находясь перед ними, боялся упустить что-то важное. Лицо напряженное, под глазами — темные круги. Очки с тонкой оправой сидели низко, волосы собраны в пучок, небрежный, но аккуратный. Он быстро щелкал по клавишам и весь его вид говорил, что он не доверяет никому, кроме машин.

Вера повторила:

«Мы летаем, кружимся,

Нагоняем ужасы, ужасы...»

— Точно ахи-страхи! — сдержанно улыбнулся Тимофей, разглядывая тварей на экране.

— Да, живыми их точно не назовешь! — поддержала вдруг Вера Виктора.

— Но и мертвыми тоже, — техник-аналитик кивнул на экраны. — Ходят. Контролируют…

— Убивают… — с легкой дрожью в голосе добавил Тима и снова потеребил ремешок часов.

Он покосился на остальных, надеясь, что кто-то скажет обратное. Что кто-то посмеется и обнадежит: «Да брось, Тима, мы в безопасности».

Но никто не посмеялся. Не обнадежил.

— Да, мертвые не убивают, — спокойно произнес Антон, командир группы.

Он стоял, прислонившись спиной к окну, и, сложив руки на груди, крутил старую армейскую зажигалку. Высокий, крепкий, с широкими плечами и сединою в висках, которая не старила, а, скорее, украшала. Командир был немногословен, больше слушал, но когда говорил — остальные замирали.

— Может, они не хотели, — предположила Евгения. — Мы до сих пор ничего о них не знаем.

Женя, биолог, специалист по почвам, говорила мягко, но уверенно. Худощавая, с тонкой шеей, в свободной куртке поверх защитного комбинезона, волосы собраны в «хвост», лицо — открытое, с живыми глазами. В них горела постоянная жажда изучений, поиска, открытий, а в руках всегда был электронный блокнот, в который она «собирала» необычные мысли, понравившиеся фразы, заметки о поведении людей, а также сны. Она верила в существование скрытой логики во всем происходящем и, анализируя свои записи, пыталась ее понять.

— Да ладно! Реально? Не хотели? — хрипло спросил Леха, подаваясь вперед. — Не хотели четыре раза?

Он сидел на краю стола, правая рука в перчатке, скрывающей уродливый рубец от ножа, зашитый когда-то наспех, левая — без. Короткая стрижка, нос, сросшийся после перелома, подбородок с щетиной. Леха напоминал бойца, которому неуютно в мирной обстановке. И голос у него был такой же — хриплый, напряженный, резкий. Как у человека, которому проще воевать, чем разговаривать.

— Почему четыре? — Вера обернулась.

— Сначала в буровой пытались двоих наших, — стал загибать пальцы Леха. — Потом первую прилетевшую группу. Потом вторую. И плюс «Дунфен».

— Да, но… Может быть, мы просто их не понимаем. Как диких животных, на которых натыкаемся в лесу. Рамазан мог найти с ними контакт. Он ведь остался, — Евгения посмотрела в окно на марсианские скалы. — Может, он понял, как с ними общаться.

— Ты правда в это веришь? — Виктор посмотрел на нее с недоверием.

— Почему нет? Мы все читали его дневник, — напомнила Евгения, что-то записывая в блокнот. — Вряд ли особи звали его, чтобы убить.

— А я думаю, он просто сошел с ума, — буркнул Тима, рассматривая ногти на руке. — Свихнулся! Он же нелюдим был. Вот и поехала кукуха! Решил, что эти твари лучше людей! Ха! — выбрав самый длинный, он откусил его и плюнул в сторону. — Теперь лежит где-то там, в скалах, смотрит в небо!

— Фу! Савельев! Это противно! — Женя скривилась.

— Или не лежит, — впервые за все время спокойно сказал Наиль.

Медик сидел у дальнего терминала. Его лицо было сухим, почти аскетичным, черты четкие, кожа темная, сдержанная мимика. Густая щетина покрывала нижнюю часть лица — не прям борода, но и не просто небритость; плотная, ровная, будто отмеренная по линейке, густая. Она придавала ему собранный, суровый вид. Его глаза — темные и внимательные — редко поднимались от планшета, но те, кто были с ним знакомы, знали: говорить он привык только по делу.

— Если бы я ставил диагноз его душевному состоянию, я бы так не торопился с выводами, — добавил он. — Такие, как Рамазан, не ломаются просто так.

Наступила пауза. Каждый переваривал сказанное. Тусклый утренний свет Марса пробивался внутрь, а на экранах две фигуры все также двигались по кругу.

— Если он жив… — заговорила Вера, но теперь голос ее был тише. — То он, скорее всего, уже давно не один из нас.

— А чей тогда? — пробормотал с легкой усмешкой Тима. — Их?

— Не обязательно, — отозвалась Евгения. — Между «нашими» и «их» есть масса вероятностей. Он мог просто… понять что-то, чего мы не понимаем. И остаться. Там. С ними.

— Хм! С ними! Значит он «их», — бросил Леха. — Иначе бы вернулся.

— Может, не смог, — добавил Виктор. — Бывает и так.

Несколько секунд в отсеке звучало только тихое жужжание оборудования. Потом слово снова взяла Вера:

— В любом случае, он теперь не один.

— Нет, — спокойно сказал Антон, пряча зажигалку в кулаке. — Не один. Тут — мы. Там, на той стороне — Усман.

— Да, — выдохнул Тима. — Зато этот — точно один.

— Ему не впервой, — тихо заметил Наиль.

— Вы вообще знаете его? Кто он такой? — с легкой усмешкой бросила Женя, разминая шею. — Он вообще человек? Или киборг в теле мужика? Серьезно. Он как танк с глазами.

— Ты судишь по внешности. Но он умеет быть тихим, — отозвался Леха, в этот раз без резкости и грубости. — Я был с ним на сборах несколько раз. Совместные учения. На Земле. Одни — на арктическом полигоне. Отрабатывали действия в условиях радиации и химической угрозы, захват объектов в замкнутых средах, работу с боевыми дронами, — Леха перевел взгляд за окно, вспоминая прошедшее время. — Вторые — «Барьер-17». Элитная подготовка для военных, привлекаемых к колониальным миссиям. Сборы проходили на симуляторах внеземной среды. Симуляции катастроф, изоляция, морально-психологическая устойчивость и… одиночные миссии, — он резко стукнул кулаком по столу. — Я так скажу! Я видел Усмана вживую. И повезло тем, кто «работал» с ним! Да, грубый. Самоуверенный. Жесткий. Но профи. Когда говорит, ты как будто слышишь не его, а приказ внутри своей башки!

— Умный, — добавил Антон. — И осторожный. Я тоже сталкивался с ним один раз.

— Ты веришь, что он справится? — спросил Виктор, рассматривая очки на свет. В следующее мгновение он в очередной раз протер их салфеткой.

Женя сделала новую запись в блокноте.

Антон кивнул:

— Если кто и справится, то он.

Собеседники замолчали. В зале вновь повисла тишина. Только импульсный ритм оборудования все так же напоминал: «Жить, жить, жить».

Они были разными.

Антон — командир группы, бывший военный, привыкший к тишине; Наиль — медик, сдержанный наблюдатель; Вера — связист, колкая, быстрая, с глазами, режущими точнее скальпеля; Виктор — аналитик, живущий в цифрах, будто только они настоящие; Евгения — биолог, с верой в контакт и в то, что даже чужое может быть понято; Леха — солдат до мозга костей, которому проще действовать, чем рассуждать; и Тима — пилот и механик, человек, влюбленный в технику, осторожный, почти суеверный.

Разные. Но сейчас — одна команда. Вместе с Усманом.

И все они ждали.

Там — Усман. Здесь — они. Между ними — Марс и особи.

Вдруг Антон почувствовал легкую вибрацию на рукаве — едва ощутимый короткий импульс. Он посмотрел на встроенный бортовой терминал — черный прямоугольник с мягким матовым экраном, вшитый в ткань с внешней стороны бицепса. Пришло сообщение по защищенному каналу связи: «Еще одна у корабля. План Б».

Он пробежался глазами по строкам, задержался на словах «еще одна», и вслух, четко, без эмоций, произнес:

— Еще одна у корабля. Переход к плану Б.

Как будто кто-то выдернул провод из розетки: все замерли.

— Еще одна?! — Вера «вернулась» первой.

— Что тебя так удивляет? — с насмешкой спросил Леха. — Нас готовили к этому.

— Да. Но… — тихо отозвалась Вера. — Одно дело — обсуждать на брифинге, другое — реально видеть, как их становится больше.

— А они не тупы, — Виктор, не поднимая головы, быстро перебирал данные на терминале. — Поняли, что мы можем попытаться их обмануть.

— Может, она просто… Ну… На всякий случай… Проверяет корабль, а? — предположил Тима, но голос его звучал неубедительно, почти как просьба.

— Молись, чтоб просто, — хрипло бросил Леха. — Да только вряд ли эти твари делают что-то просто так.

Антон оторвал взгляд от бортовика и строго посмотрел на группу:

— План Б существует не просто так. Усман знал, что такое могло случиться. Так что ждем.

— А если они его засекут? — тихо спросила Евгения. — Или он не успеет уйти?

Ответа не последовало.

Импульсный шум систем будто сбился на полшага. Пропищал один из мониторов, но не выдал ничего нового. На экранах особи все так же плыли по своему кругу — ведь для них ничего и не произошло.

И все же что-то изменилось. Каждый в комнате это почувствовал. Тишина стала напряженной настолько, что, казалось, вот-вот зазвенит металл в стенах. Тревога. Беззвучная, но ощутимая. Она пробегала между людьми, как ток: сухая, обжигающая. Никто не сказал этого вслух, но мысль висела в воздухе: если они засекут Усмана — все. Их миссии придет конец.

И именно в этот момент — на фоне Марса, на фоне страха, на фоне молчания — импульсы: «Жить, жить, жить…»