Глава 2. Чёрный ил

Взрыв пах озоном и жжёным волосом.

Ударная волна швырнула Семёна головой в переборку. Мир погас на секунду, вернулся острой болью в затылке и пронзительным звоном, на мгновение перекрывшим даже гул Рощи.

Зрение прояснилось медленно. Первое, что он увидел — ногу Грека. Старик лежал в пяти метрах, придавленный упавшей секцией стеллажа с инструментами. Ниже колена нога вывернута неестественно. Из-под смятого металла торчал обломок берцовой кости — кость блестела влажно, как свежий излом арматуры. Вокруг медленно растекалась тёмная лужа крови, смешанной с гидравлической жидкостью.

Грек оставался в сознании. Дышал часто, со свистом — пневмотравма. Рука тянулась не к ране. Пальцы слепо шарили по палубе, пока не нащупали откатившийся вибронож. Он сжал узловатую рукоять мёртвой хваткой. Смотрел только на выжженное чёрное пятно, где мгновение назад находился Макс.

Там остался пепел и тонкий сизый дымок. Ил исчез вместе с парнем. Или ушёл глубже в палубу.

— Не взял, — просипел Грек в потолок. Голос звучал почти разочарованно. — Слюна подвела. Надо было керосином…

Рита стояла твёрдо. Гаечный ключ валялся у её ног. По виску текла тонкая струйка крови из рассечённой брови, шрам теперь пересекала свежая рана. Взгляд оставался холодным и ясным. Она методично считывала показания манометров.

— Разгерметизации нет. Вторичные контуры целы. Мы живы. Пока.

Борецкий поднялся с палубы. Правая сторона лица горела адским огнём — отражённая вспышка доела остатки кожи на скуле. Жёлтый протез лязгал, пытаясь очистить линзу от копоти. Он подошёл к краю выжженного пятна, опустился на одно колено, коснулся пепла босыми пальцами.

Запах изменился. Вместо сладковатой трупной ноты полимера теперь стоял раскалённый кремний и соль. Точно человеческие слёзы.

— Док. Сколько у нас до вентиляции?

Хирург появился в проёме шлюза. Шёл враскачку — одна штанина комбинезона потемнела от свежей крови. В руках он нёс пустой металлический ящик из-под изотопа.

— Десять минут. Если повезёт. Ил любит тепло. У нас тепло везде.

Он опустился рядом с Греком, забрал вибронож, положил тяжёлую ладонь на грудь старика, успокаивая дрожь.

— Держись, старый. Сейчас будет очень больно. Резать буду быстро. Спрашивать станем потом. Договорились?

Лена сидела у стены, прижимая трософон обеими дрожащими руками. Пальцы побелели.

— Связь внутренняя ещё держит. Снаружи сплошные помехи. Кто-то большой идёт. Корпоративный маяк. Прямой курс.

Влад уже занял позицию у внутренней гермодвери, пороховой ускоритель наготове, предохранитель снят.

— Щит на месте. Жду приказ.

Семён полз к Греку на четвереньках, всхлипывая и пачкаясь в конденсате.

— Не умирай, старый… пожалуйста… у нас же ещё паста осталась…

Остатки жижи по краям пятна снова зашевелились. Тонкие чёрные усики поползли к кабельным каналам и разбитым фильтрам. Один усик добрался до дыхательного клапана Семёна. Парень судорожно вдохнул — и закашлялся густой чёрной пеной.

— Вкус… сладкий… как тогда…

Рита резко обернулась, голос впервые сорвался на жёсткость.

— Фильтры! Всем свежие! Немедленно!

Док уже пилил ногу Грека. Кость хрустела глухо. Старик молчал, только трижды плюнул в сторону сквозь стиснутые зубы. Кровь мешалась с маслом на палубе.

Борецкий выпрямился. Папироса снова оказалась в зубах.

— Рита — полное отсечение вентиляции бурового от жилых. Влад — периметр, без стрельбы до приказа. Лена — держи все трософоны открытыми. Семён — аптечка, что осталось. Грек… держись. Мы ещё дрейфуем.

Внешний удар пришёл внезапно. Низкий, мощный, костяной. Он прошёл по сросшимся корпусам Рощи длинной тяжёлой волной. Вся станция дрогнула. Акустические датчики на главной панели завыли редким пронзительным тоном.

На табло вспыхнула крупная красная отметка. Сторожевой катер. Идентификатор Корпоративного Синдиката. Курс — жёсткий стыковочный перехват. Расстояние сокращалось минутами.

Лена прошептала в трософон, голос сорвался в тонкий писк, как перетянутый трос:

— Они стыкуются. Жёстко. Без запроса. Без предупреждения.

Удар стыковки ударил по корпусу, словно кувалдой. Металл застонал на всех частотах. Внешняя гермодверь заскрежетала под принудительным вскрытием.

Голос Третьяка донёсся сначала по натянутому тросу — скрипучий, прокуренный, тяжёлый канцеляритом, но уже с глубокой усталой хрипотцой:

— Станция «Ковчег-4». Инспектор Третьяк, Корпоративный Синдикат. Согласно пункту четырнадцать регламента о чрезвычайных ситуациях и обнаружению неизвестного биологического или иного агента… открывайте шлюз. Добровольно. Либо мы откроем его сами.

Борецкий медленно провёл пальцем по титановому виску.

— Влад. Рита. Готовность к приёму гостей. Оружие вниз. Пока.

Дверь шлюза пошла внутрь с долгим болезненным скрежетом. Холодный воздух с катера ворвался в отсек — запах озона, оружейной смазки и настоящей дорогой шерсти.

Третьяк вошёл первым. Огромный, грузный, в тяжёлой шинели с меховым воротником, абсолютно непрактичной здесь. За ним — двое автоматчиков в лёгких скафандрах.

Инспектор остановился. Медленно оглядел выжженное пятно, раненого Грека с опиленной ногой, чёрные потёки на палубе, кровь, пепел, дрожащего Семёна с чёрной пеной на губах. Понюхал воздух глубоко.

— Красиво у вас тут. Пахнет полноценным списанием.

Жёлтый глаз Борецкого сфокусировался на нём с тонким жужжанием.

— Груз ещё не поднят полностью. Люди частично заражены. Рекомендую объявить карантин с вашей стороны немедленно.

Третьяк достал старинные механические карманные часы на цепочке. Завёл их медленно, с чётким щелчком. Единственный механизм, который шёл точно.

— Карантин объявлю я. А пока покажите, что именно у вас течёт по палубе. Объясните, почему один из ваших уже стал частью декораций.

За спиной Семён снова закашлялся. Чёрная пена пошла гуще. Лена тихо, почти беззвучно заплакала в трософон. Грек стиснул зубы, когда Док закончил работу над культей и начал прижигать.

Гул Железной Рощи стал громче. Плотнее. Он уже складывался в хор.