Глава 1. Будни в тени

Воздух в буровом отсеке «Ковчега-4» стоял густой, словно прокисшее масло. Пахло гидравликой, перегретой изоляцией, потом сквозь термобельё и сладковатой трупной нотой старого полимера, въевшегося в стены. Конденсат медленно полз по переборкам, собирался в тяжёлые капли и срывался вниз с мерным шлепком. Аварийные лампы горели тускло-красным, пульсировали в такт чему-то невидимому. Гул вентиляции, не смазанной лет десять, добавлял свой хриплый тон к вечному скрежету Железной Рощи.

Захар Борецкий стоял у главной панели босиком. Холодная вибрирующая сталь палубы говорила прямо с пятками. Он чувствовал неравномерный ритм бура, лёгкую дрожь в правом подшипнике, едва заметный сдвиг стыковочного узла с «Тавридой». Титановый череп отражал красный свет. Жёлтый протез глаза тихо жужжал при каждой перефокусировке. В зубах торчала незажжённая самодельная папироса.

— Давление. Трос. Держать.

Макс кивнул. Протез левой кисти скрипнул на шарнирах. Парень дёрнул трософон — три коротких удара. Звон стальной струны прошёл по всей станции, ударил болью в зубы. Он почесал протез до красноты, привычным нервным жестом.

— Ещё два часа, шкипер? Кости уже поют. Радиация сегодня злая.

Грек, седой и сутулый, сплёвывал на перчатку перед каждым касанием панели. Сальные пальцы блестели.

— Поёт — значит, работает. Лучше поёт, чем молчит. Молчание здесь хуже декомпрессии.

Рита стояла у клапанной станции. Широкие ладони уже лежали на рычагах. Короткие волосы прилипли к влажному лбу, шрам через бровь белел. Она молча считывала показания, тело напряжено, как пружина перед выбросом.

Семён сидел на корточках за станиной бура, обхватив колени толстыми руками. Полное лицо блестело потом. Он жевал белковую пасту без остановки, иногда сплёвывая через левое плечо. Глаза бегали по отсеку.

Лена, худая связистка, прижимала наушник-трософон к уху. Пальцы дрожали на переключателях. Влад «Щит» стоял у гермодвери, широкая ладонь лежала на рукояти порохового ускорителя. Лицо оставалось каменным.

Бур грыз обшивку уже четырнадцатый час. Магнитный наконечник вгрызался сквозь внешний слой мёртвого танкера прямо в зону, где шаровые молнии касались стратосферы Рощи. Там конденсировался «Гравий».

В медблоке Хирург прижигал культю очередному сменщику. Фартук из плотной резины стоял колом от въевшихся жидкостей. Респиратор запотевал.

Лада висела в своём модуле-картографии, раскинув длинные руки и короткие ноги в гамаке из кабелей. Она слушала всем телом: ладонью к обшивке, щекой к трубе. Гул сегодня звучал плотнее. В нём появился низкий, почти певучий обертон.

Она прижалась губами к металлу и прошептала так, чтобы вибрация дошла:

— Они ближе. Слышите?

Борецкий чуть заметно коснулся пальцами титановой половины лица.

Бур внезапно взвыл. Звук поднялся выше, стал тоньше, с металлическим визгом, который прошёл по палубе и ударил всех в челюсти. Вибрация сделалась рваной. Макс вцепился в поручень протезом. Грек плюнул в третий раз, уже резче. Рита начала переводить клапаны короткими точными движениями. Семён втянул голову в плечи так глубоко, что казалось, пытается спрятаться внутрь комбинезона. Лена тихо вскрикнула в наушник. Влад шагнул ближе к шкиперу, ускоритель уже в руке.

— Сопротивление упало, — произнёс Борецкий сиплым баритоном. — Держать обороты. Не сбавлять.

Сверло провалилось. Тяжёлый влажный звук, будто наконечник вошёл во что-то мягкое. Показания скакнули. Температура на буре поднялась ровно до тридцати пяти градусов.

Из отверстия в палубе «Святого Пантелеймона» потекла чёрная густая маслянистая жижа. Сначала одна тяжёлая капля. Потом вторая. Потом тонкая настойчивая струйка по сверлу и дальше по полу.

Макс инстинктивно протянул живую руку. Эйфория ударила сразу — ложное, невозможное тепло. Он улыбался глупо, расслабленно. Губы потрескались, в уголках уже собиралась тёмная влага.

— Тёплая… шкипер, она тёплая, как…

— Не трогать. Отступить. Всем. Немедленно.

Рита первой ударила по панели шлюзов. Титановые задвижки с сухим тяжёлым щелчком отрезали буровой отсек от жилой секции. Воздух будто замер.

— Герметично.

Грек смотрел только на Макса. Голос вышел хриплым.

— Макс. Отдёрни клешню. Ради твоей матери, которой пишешь письма раз в год. Просто убери руку.

Семён всхлипнул и зажал рот кулаком, давясь собственным страхом. Лена шептала в трософон обрывки позывных. Влад молча снял предохранитель.

Жижа расползалась медленной вязкой рекой. Макс продолжал улыбаться. Ссадина на предплечье потемнела на глазах. Синеватые прожилки поползли под кожей. Протез задрожал, заскрипел, пальцы сжались в кулак против воли парня. Шарниры захрустели.

Борецкий произнёс ровно, почти спокойно:

— Док. Сюда. Десять минут. Объясни физику. Почему температура ровно человеческая.

Хирург поднялся из медблока, перешагнул каталку, оставив на металле тёмные следы. Фартук скрипнул.

В модуле Лада выгнулась дугой. Бритая голова ударилась о трубу. Её вырвало желчью прямо на пульты. Длинные пальцы вцепились в обшивку, царапая полимер.

— Они ближе. Оно зовёт нас по именам.

Макс хрустнул позвоночником — громко, сухо, как сломанная ветка. Нейроинтерфейс на шее вспыхнул синим изнутри, пробивая кожу искрами. Протез вытянулся. Металлические пальцы удлинились, превращаясь в шипы из арматуры и кости. Спина выгнулась под невозможным углом. Одежда затрещала по швам. Из горла вырвался звук рвущегося металла. Чёрный ил уже сочился из пор кожи.

Борецкий медленно достал из набедренного кармана направленный взрыв-пакет. Химический заряд щёлкнул, готовясь. Голос остался тихим, почти ласковым.

— Прости, мальчик.

Он нажал на спуск.