Цитаты из книг автора «Мадлен Миллер»

Она приходит каждый день. Она садится у основания обелиска, и мне кажется, будто я сквозь землю чувствую ее холод, еле заметный, режущий запах соли. Я не могу заставить ее уйти, но я могу ее ненавидеть. Ты говорила, что Хирон его загубил. Ты – богиня, в тебе нет тепла, и ты ничего не знаешь. Это ты его загубила. Посмотри, каким его теперь запомнят. Убийцей Гектора, убийцей Троила. Запомнят только зверства, что он совершил, охваченный горем. Ее лицо – словно сам камень. Оно неподвижно. Распускаются и опадают дни. Возможно, боги почитают это за добродетель. Но что великого в том, чтобы отнять жизнь? Мы так легко умираем. Ты хочешь сделать из него еще одного Пирра? Пусть же о нем слагают и другие истории. – Какие же? – спрашивает она. В кои-то веки я ее не боюсь. Что теперь она может мне сделать? О том, что он вернул тело Гектора Приаму, говорю я. Об этом тоже должны помнить. Она долго молчит. – А еще? О том, как мастерски он играл на лире. О его прекрасном голосе. Она словно выжидает. О девушках. Он забрал их, чтобы другие цари над ними не надругались. – Это была твоя затея. Почему же ты не с Пирром? Что-то вспыхивает у нее в глазах. – Он погиб. Меня охватывает лютая радость. Как? Мой вопрос – почти приказ. – Его убил сын Агамемнона. За что? Она отвечает не сразу. – Он украл его невесту, взял ее силой. «Все, что я захочу», – сказал он Брисеиде. И такого сына ты предпочла Ахиллу? Она плотно сжимает губы. – Помнишь ли ты еще что-нибудь? Я состою из воспоминаний. – Так говори же.

Ахейцы отплывают завтра, и я в отчаянии. Одиссей. Его сон неглубок, веки подрагивают. Одиссей. Услышь меня. Он вздрагивает. Ему нет покоя даже во сне. Когда ты пришел просить у него помощи, я откликнулся на твой призыв. Откликнись и ты на мой. Тебе известно, кем он был для меня. Ты сам видел, и ты привел нас сюда. Ты в ответе за наш покой.

Одна юница. И это все? Разве такая жертва не причитается любому воину? Мой отец был лучшим из ахейцев. Он был лучшим из вас, а его сын превзошел и его. Однако же вы скупитесь нам на почести? Пирр хватает царевну Поликсену за подол ее бесформенного, развевающегося на ветру платья, швыряет ее на алтарь. – Вот чего достойна душа моего отца! Он не сделает этого. Не посмеет. Словно бы в ответ Пирр улыбается. – Ахилл доволен, – говорит он, перерезая ей глотку. Я до сих пор помню этот вкус, соленый, железистый поток. Он пропитал траву над нашей могилой, я захлебнулся в нем. Говорят, мертвые жаждут крови, но не так. Не так.

Кости города переломаны, обглоданы дочиста. Ахейские цари набивают мошну золотыми колоннами и царевнами. Я и не думал, что можно так быстро сняться с места, но вот – все шатры скатаны и уложены, весь скот забит, припасы заготовлены. Берег чист, как объеденный скелет. Я прихожу к ним во снах. Не уезжайте, умоляю я их. Сначала помогите мне упокоиться с миром. Но они ничего не отвечают, даже если слышат меня.

Ее руки взмывают промеж седых волн так же размеренно, как птичьи крылья в воздухе. В воде она всегда была сильнее нас с Ахиллом. Она клялась, что однажды доплыла до самого Тенедоса, а до него два часа на лодке. Она удаляется все дальше и дальше от берега, и во мне растет бешеное ликование. Только один воин мог сразить ее копьем с такого расстояния, но он мертв. Она свободна! Только один воин – и его сын. Копье летит с самого конца берега – беззвучное, точное. Наконечник ударяет ее в спину, будто камешек, упавший на плывущий по воде листок. Зев черной воды проглатывает ее целиком. Потом Феникс посылает ныряльщика искать ее тело, но тот ничего не находит. Быть может, ее боги добрее наших и она обретет покой. Ради этого я бы снова отдал жизнь.

И почему же этого человека следует похоронить подле лучшего из ахейцев? Воздух сгустился. Все ждут, что же ответит Менелай. – Твой отец так пожелал, царевич Неоптолем, – чтобы их прах смешали. Мы не сможем теперь похоронить их порознь. Пирр вскидывает острый подбородок: – Рабу не должно лежать в гробнице хозяина. Если их прах перемешан, ничего не поделаешь, но запятнать славу отца я не позволю. Памятник будет воздвигнут лишь ему одному. Не допустите этого. Не дайте мне остаться здесь без него. Цари переглядываются. – Хорошо, – говорит Агамемнон. – Быть посему. Я – воздух, я – мысль, я ничего не могу сделать.

Великая Фетида, твой сын пожелал, чтобы его прах захоронили вместе… – Я знаю, чего он пожелал. Делайте что хотите. Это не моя забота. Прислужницам велят собрать прах, они ссыпают его в золотой фиал, где уже упокоился я. Почувствую ли я что-нибудь, когда его прах просыплется в мой? Я вспоминаю снежинки на Пелионе, как они холодили наши красные щеки. Тоска по нему вгрызается в меня сродни голоду. Где-то меня ждет его душа, но мне никак туда не попасть. Похороните нас, напишите над нами наши имена. Освободите нас. Его прах смешивается с моим, и я совсем ничего не чувствую.

В Трое проворные руки быстро привязывают к луку тетиву. Вот и стрела выбрана, и ноги несут царевича по ступеням, на самый верх башни, что высится над мертвыми и умирающими. Несут туда, где дожидается бог. Парису нетрудно отыскать цель. Воин движется медленно, будто раненый или больной лев, но его золотые локоны ни с чем не спутаешь. Парис вкладывает стрелу в лук. – Куда целиться? Говорят, он неуязвим. Кроме одного… – Он – человек, – отвечает Аполлон. – А не бог. Стреляй, и он умрет. Парис прицеливается. Бог касается оперения стрелы. Затем выдыхает – пуфф! – будто дует на одуванчик, будто хочет пустить по воде игрушечную лодку. И прямая, бесшумная стрела летит вниз, по дуге, прямо в спину Ахиллу. Ахилл слышит ее слабое жужжание за секунду до того, как она впивается в его тело. Он слегка оборачивается, словно желая увидеть, как она летит. Он закрывает глаза и чувствует, как наконечник проталкивается сквозь кожу, раздвигает плотные мышцы, червем проползает меж скругленных, как пальцы, ребер. Между лопаток струится кровь, темная и скользкая, как масло. И, ударяясь о землю, Ахилл улыбается.

Когда они уходят, он валится на постель рядом со мной, утыкается лицом мне в живот. Под градом его слез кожа становится скользкой. На следующий день он относит меня на погребальный костер. Брисеида и мирмидоняне смотрят, как он кладет меня на сложенные дрова, как бьет кресалом. Языки пламени окружают меня, и я чувствую, как ускользаю все дальше от жизни, истончаюсь до легчайшего дуновения ветра. Я жажду темноты и тишины подземного царства, где я смогу отдохнуть. Он сам собирает мой прах, хотя это обязанность женщин. Он ссыпает его в золотой фиал – самый красивый, какой нашелся в стане, – и оборачивается к глядящим на него ахейцам: – Когда я умру, смешайте наш прах и похороните нас вместе.

Я знаю, что ты смертен, – отвечает она. Она выкладывает холодные слова одно за другим, будто камешки в мозаике.