Цитаты из книг автора «Мадлен Миллер»

Я никогда его не покину. И так будет всегда, до тех пор, пока он сам меня не прогонит. Отыщи я слова, чтобы это сказать, я бы сказал. Но я не мог найти ни одного слова, способного вместить в себя эту великанскую правду.

Я повернулся к кентавру: – Я уйду, если тебе будет грозить беда. Наступило долгое молчание, мне даже показалось, что он не услышал. Но наконец он ответил: – Не стоит отдавать без боя то, чего ты достиг сегодня.

Время шло, и встречи с ней стали для меня очередной его странностью, с которой я свыкся, как, например, с дивом его ног или нечеловеческой ловкостью его пальцев. Теперь, заслышав, как он поутру влезает в покои, я бормотал спросонок: «Как она?»

Θεράπων – вот какое слово он выбрал. Соратник царского сына, связанный с ним кровной клятвой и любовью. В войну спутники становились ему почетной стражей, в мирное время были ему ближайшими советниками. Занять это место считалось наивысшей честью, и потому-то мальчишки толпились вокруг Пелеева сына, похваляясь своими талантами. Каждому хотелось стать избранным.

Больше она ничего не сказала, но сидевших рядом со мной мужчин охватила дрожь. Даже я, ребенок, и тот ощутил ее, а ощутив, подивился могуществу этой женщины, которая, даже будучи упрятанной под покрывало, могла воспламенить толпу. Нам всем вдруг вспомнилось, что кожа ее, по слухам, золотистая, а глаза – темные и сверкающие, будто гладкий обсидиан, на который мы обменивали наши оливки. В тот миг за нее можно было отдать все дары, лежавшие в центре залы, и не только. За нее можно было отдать все наши жизни.

В голове у меня катастрофы, разрушения: я жажду землетрясения, извержения вулкана, потопа. Я хочу, чтобы мир перевернулся, будто миска с яйцами, разбился у моих ног.

Но даже я не мог каждую минуту пребывать в страхе. Я слышал, что люди, живущие возле водопада, перестают слышать шум воды, так и я, можно сказать, приучился жить рядом с кипящим потоком его участи. Шли дни, он не умирал. Шли месяцы, и я мог целый день не замечать разверстой пропасти его грядущей смерти.

Тебе ни за что не дадут быть и великим, и счастливым. – Он вскинул бровь. – Хочешь секрет? – Хочу. – Таким я его любил. – Я буду первым. – Он взял меня за руку, приложил свою ладонь к моей. – Обещаешь? – А почему я? – Потому что это все – из-за тебя. Обещай мне. – Обещаю, – сказал я, растворившись в его румянце, в пламени его глаз. – Обещаю, – эхом откликнулся он.

Солнце садится за морем, брызжет цветом на поверхность воды. Наползают мутные сумерки, она молчит рядом со мной. Ее лицо такое же гладкое, как и в нашу первую с ней встречу. Она скрестила руки на груди, будто пытаясь удержать в себе какую-то мысль. Я рассказал ей все. Не утаив ничего, никого не пощадив. Мы смотрим, как свет скатывается в могильник западного неба. – Я не смогла подарить ему божественной жизни, – говорит она. Голос у нее хриплый, отяжелевший от горя. Но ты подарила ему жизнь. Она долго не отвечает, просто сидит, и в глазах ее сияют последние блики умирающего солнца. – Все, – говорит она. Сначала я ничего не понимаю. Но затем вижу гробницу и надпись, которую она сделала на камне. АХИЛЛ – написано на нем. А рядом – ПАТРОКЛ. – Иди, – говорит она. – Он ждет тебя. Во тьме две тени тянутся друг к другу сквозь безысходный, тяжелый мрак. Их руки встречаются, и свет изливается потоком – будто солнце рассыпало сотню золотых фиалов

хочу отказаться. Но тоска по нему сильнее гнева. Я не хочу больше говорить о богах и мертвых. Я хочу, чтобы он жил. Поначалу все так странно. Я привык утаивать его от нее, держать его только в себе. Но воспоминания разливаются будто весенние ручьи, и я не успеваю их остановить. Они приходят не словами, а видениями, подымаются, будто пар от пропитанной дождем земли. И еще, говорю я. Еще и еще. Какими были его волосы в лучах летнего солнца. Его лицо, когда он бежал. Глаза во время занятий – серьезные, как у совы. Еще, еще и еще. Счастливые мгновения теснят друг дружку. Она закрывает глаза. Ее веки – цвета песка у зимнего моря. Она слушает и тоже вспоминает. Она вспоминает, как стояла на берегу, волосы черные, длинные, как конский хвост. Слюдяные волны разбивались о скалы. А затем – грубые руки смертного, впившиеся в ее гладкую кожу. Саднящие ссадины от песка, раздирающая боль внутри. Связывающие их узами боги. Она вспоминает, как почувствовала в себе дитя, свечение во тьме своего чрева. Она повторяет и повторяет пророчество, которое ей поведали три старухи: твой сын превзойдет своего отца. Боги вздрогнули, заслышав это. Уж не им ли знать, как могучие сыновья поступают с отцами, – от молний Зевса по-прежнему разило опаленной плотью и отцеубийством. Они отдали ее смертному, пытаясь обуздать силу ее сына. Разбавить ее человеческим, принизить его. Она кладет руку на живот, ощущая, как он плавает внутри. Это ее кровь даст ему силу. Но этой силы ему не хватит. «Я смертный!» – кричит он ей с опухшим, промокшим от слез, мутным лицом.