— Запомни, юноша: в этом мире нет друзей и подруг! Этот мир — военный плацдарм, населённый хищниками, вампирами и убийцами, здесь каждый хочет убить каждого и отнять его ресурсы. Так устроена Вселенная, что каждый лишь использует каждого либо ведёт временное взаимовыгодное сотрудничество, пока его партнёр не даст слабину. После чего слабый будет сожран и безжалостно выброшен. Безвольные и глупые людишки, надев розовые очки, играют в дружбу, в любовь, в бескорыстие — в лицемерные игрушки, что подарил им жестокий мир с единственной целью сделать их ещё уязвимее, сделать их более лёгкой добычей! И только такие, как мы, знающие истинную природу этой жизни и этого мира, всегда начеку, мы всегда готовы защитить своё до смерти и забрать чужое, кто не может его удержать. Мы всегда будем на самом верху, потому что в мире взаимного пожирания только холодные и расчётливые хищники-одиночки смогут подняться на вершину пищевой пирамиды.

Марко смотрел в почти чёрные глаза маменьки, проваливаясь в их бездну, и ему стало страшно, кровь в венах покрылась инеем; тяжелые слова княгини гулко проникли в самые тёмные и недоступные глубины души сына и посеяли там чёрные зёрна льда, пустоты, отрешённости и безжалостности, которые скоро начнут расти.

Единственным лучом света в тёмном царстве Одиночества для Марко был приезд его отца с придворной службы домой. Янко Склавул приезжал дважды в год и оставался ненадолго, недели на три, а иногда и на две, не больше. Марко любил отца, ему очень недоставало его в жизни.

Десятилетний сын сидел за огромным столом в два станьена в тронном зале рядом с отцом, тот приехал только сегодня, и тут же закатили огромный пир в честь его возвращения. С воеводой господаря прибыли два его ближайших соратника из личного войска, они вместе уже много лет несли службу у домнитора. Марко их помнил очень смутно. Тут же за столом сидели воины, постоянно охраняющие замок, во главе с капитаном. Дубовый трапезник похрустывал от тяжести и обилия яств, вино лилось рекой, прислужницы то и дело мелькали между кухней и тронным залом. Янко травил байки, рассказывал о своей службе, всё добрея и расслабляясь с каждым выпитым кубком. Маменька Брунхильда сидела, как обычно, не изменяя своему образу Снежной Королевы, лишь изредка улыбаясь самыми краями губ. Глядя на Янко и Брунхильду, Марко очень сложно было понять, как так судьба свела столь разных людей: отец весёлый, жизнерадостный, крупный, со слегка заметным животом, с небольшой бородкой и пышными усами, которые постоянно подкручивал и с шумом вытирал после доброго глотка вина, краснолицый, щедрый на комплименты и ласковые слова; и маменька, от которой он ни разу не слышал доброго слова ни в чей адрес, которая всегда была холодна, чья бледность лица только подчёркивала, будто она родом с северного полюса, а ещё она не любила этот мир и людей.

Спэтар, слушая рассказы своих солдат и местные новости, любовно наглаживал бородку, которой безмерно гордился. Борода для боярина — не просто украшение, это высокая привилегия. Младшим боярам (второго и третьего ранга) бороды носить не разрешалось. Что дозволено Юпитеру, то не дозволено быку. При этом простолюдины, крепостные, рабы-цыгане могли ходить хоть с бородой, хоть без — иерархия и правила для высших сословий не распространялись на всяких холопов и смердов. Проще говоря, в пословице про быка и Юпитера они даже ниже быка.

Молодой красавец Янко, любимец женщин, встретил свою будущую суженую в увеселительной поездке по герцогству Пруссия. Брунхильда принадлежала к дворянскому роду, относящемуся по происхождению к Schwertadel (дворянство меча). Семья уже тогда холодной и неприступной девушки была хоть и относительно родовитой, но бедной из-за неубиваемой страсти её отца к азартным играм. На родине Янко поклонницы осаживали, атаковали и наседали: такие, не такие, совсем не такие, очень древнего рода, боярские дочери второго и третьего ранга, но юный кнез, не планировавший жениться в ближайшее время, внезапно выбрал себе невесту на чужой земле, привёз её к себе и сразу же сыграл свадьбу. Это было словно наваждение для Янко: увидел Брунхильду пару раз на прогулке по парку, пригласил погулять, поговорили о том о сём, захотелось пить, глотнул водицы из её бутылька венецианского стекла и влюбился без памяти.

Дома, конечно, многие удивились, когда видный влах, который вот-вот вступит в должность спэтара господаря, красавец, наследник древнего богатого рода, внезапно привёз жену-чужеземку, отринув все предложения лучших благородных пассий.

Янко, даже трезвый, на словах восхвалял Брунхильду, а уж выпив, поднимал её до небес, называл самой любимой и ненаглядной. Супруга его отвечала, что «Да, дорогой, я тебя тоже люблю», и звучало это так, будто она зачитывала панихиду в добровольно-принудительном порядке. Её извечный хлад в душе и на лице не растапливался даже в присутствии любимого, как она утверждала, мужа. Чем старше становился Марко, тем более усиливалось его подозрение, что отец мог бы пробыть в родном замке и подольше, но поскорее возвращался на службу, не чувствуя искренней любви и тепла дома. Любви сына к матери этот факт, естественно, не добавлял.

Отец за пару недель успевал съездить на охоту, на рыбалку, осмотреть свои земли и деревни. Марко отправлялся с ним. Это были самые счастливые дни в его жизни! Он был с живым отцом, от которого чувствовалось тепло и искренняя забота. Янко успевал рассказать о будущем мальчика, пообещать приобщить его как можно раньше к военной службе. И Марко осмеливался мечтать, сидя в одном седле с татой. Когда Марко находился рядом с отцом и мечтал о своём взрослении, о жарких битвах, о жизни придворного должностного лица, его грёзы обретали плоть, они наливались цветом, дарили воодушевление и радость предвкушения. К такому будущему хотелось лететь на всех парах и приложить максимум усилий, чтобы оно наступило.

Потом тата уезжал в Бухарест к господарю, рядом оставалась только маменька Брунхильда, и те же самые мечты блёкли, чернели и серели, превращаясь в мутные неясные картинки. В этом будущем Марко мог стать придворным воеводой либо другим сановником, а мог и не стать, потому что кнез может оставаться и в своём поместье, лишь бы отдавал налог и отправлял по мере необходимости рекрутов в армию (чаще турецкую). После отъезда отца его мечты засыхали, оставляя безысходное однообразное настоящее, в котором не было просвета для счастливых грёз о грядущем. То ли мать заражала сына своим чёрно-серым мировоззрением, в котором нет места ярким эмоциям, где будущее, каким бы оно ни было, воспринималось одинаково отрешённо, то ли она просто, как вампир или дементор, высасывала радость из мыслей и чувств маленького Марко. Брунхильда не отбрасывала эмоции сына в отрицательный полюс, она их низводила к нулю, где всё серо, безжалостно, отрешённо, безупречно никак. В целом, можно сказать, что основной стержень её воспитания был направлен к этой цели.

Марко хотел бы больше времени проводить с отцом, но и здесь маменька умудрялась вставлять палки в колёса: она дёргала сына и заставляла его учиться, потому что «никогда нельзя расслабляться», потому что «нужно бежать со всех ног, чтобы только оставаться на месте, а чтобы куда-то попасть, надо бежать как минимум вдвое быстрее!».

Янко Склавул был воеводой господаря и его спэтаром. Сначала на троне Валахии восседал Петру Младший, которого в тысяча пятьсот шестьдесят восьмом году сменил Александр Второй Мирча. Янко по-прежнему оставался на той же должности. Во многом так получалось, потому что домнитор являлся правителем княжества лишь формально, а не фактически. Реальная же власть принадлежала османскому султану, который имел все три княжества (Молдавия, Валахия и Трансильвания) во все отверстия и во всех позах. Кнезы и бояре трёх княжеств вместо объединения в единую цельную армию тратили силы, деньги и свои войска на междоусобную брань. Они по-мелкому воевали друг с другом, убивали друг друга, иногда объединяясь для принятия важных решений с согласия турецкого сюзерена, господарь же был третьей ступенью власти после султана и бояр.

В разные эпохи в разных государствах история нередко повторяется. Князья и бояре, заботясь о личной выгоде и той рубашке, что ближе к телу, предавали брата и соратника, разбивали государство на части, в конечном итоге в долгосрочной перспективе теряя гораздо больше, потому что худой мир лучше доброй ссоры — это скажет любой, кто хоть немного понимает в экономике. А если на троне появлялся государь с чугунными причиндалами, который брал власть стальной хваткой и объединял земли, то потом в истории оставались упоминания про злого ирода и тирана: «Грозный казнил ни в чём неповинных бояр!» Где вы видели невинных бояр?..

Однажды кто-то из древних мудрецов сказал: «Постарайся заиметь то, что любишь, иначе придётся любить то, что имеешь». Марко с детства прочувствовал искренность и справедливость этого высказывания с лихвой, до самых донных слоёв души. Брунхильда очень рано начала обучать сына разным наукам, с пяти лет, в то время как в начальные монастырские школы аристократы отдавали своих детей как бог на душу положит: нередко бывало, что с шестилетним юнцом за одной партой сидел десятилетний отрок. С пяти лет юный валашский кнез грыз гранит науки под чутким руководством приезжих преподавателей и под вечной угрозой маменьких розог за неуспеваемость в том числе. Будучи одарённым способностями к постижению знаний, Марко не прилагал сверхусилий, чтобы запоминать и понимать учебный материал. Он просто учился, не отдавая себе отчёта, для чего ему это надо. Под надзором Брунхильды его обучение было серым, как и его будущее.

По мере взросления внутреннее одиночество кнезёнка всё росло, превращаясь в чёрную бездонную яму в душе. И в десятилетнем возрасте после наблюдения за детьми из-за забора монастырской школы в Тырговиште, после памятной тирады матери одиночество маленького потомка древнего аристократического рода превратилось в Одиночество. Его желание найти себе друга достигло предельных величин и разбилось о каменные слова Брунхильды. Марко осознал, что ему не суждено обрести друзей или подруг, и в его пустынной душе пролетел огненный смерч, дожигая остатки эмоций и чувств.

Любая страстная тяга порождает силу притяжения к объекту. И чем недоступнее объект, тем больше растёт эта сила. Марко взял эту силу желания заиметь друзей и товарищей и обратил её на учёбу. Да, на самом деле, если посмотреть за стены каменной темницы, воздвигнутой им самим в недрах своей психики и сердца, то там можно найти маленького мальчика, алчущего любви и дружбы. Но мальчик забыл свою страсть, забыл своё истинное желание, идущее от самого духа, и бросил весь свой зуд, всю силу притяжения на постижение наук. С этого дня он спал меньше, а читал больше, он впитывал знания фанатично, как губка, он вкушал вербальные символы кусками и урывками, он пил информацию жадными глотками, не боясь захлебнуться, а где-то подсознательно мечтая, чтобы это произошло. Профессорам из университетов пришлось ускорить программу, чтобы успевать за учеником-маньяком до новых знаний. В четырнадцать лет Марко стал изучать уровень высшей школы.

***

Однажды маленький Марко Склавул поранился. Случилось это довольно банально, как говорится, дело-то житейское, мальчики в детском и подростковом возрасте много куда залезают, а изрядная доля неуклюжести лишь способствует появлению свежих ран, царапин, ссадин и синяков. В тот раз причиной оказалась природа.

В обычном режиме дня кнезёнок выехал за пределы замка под надзором дядьки Михася, чтобы и далее изучать и оттачивать навыки верховой езды. Всё проходило по привычному сценарию: мальчонка несколько раз спешивался с лошади и вновь пытался заскочить, хотя при его росте это стоит точнее называть словом «залезал». Потом Марко нужно было прогнать своего коня шагом, затем рысью, а после пустить скакуна в галоп. Преодоление невысоких препятствий тоже входило в программу подготовки всадника.

И чёрт дернул Марко слишком приблизиться к троице грабов, растущих чуть поодаль от опушки: в корнях одного из деревьев козодои сделали кладку. Эта ночная тварь обычно весь день спит недвижимо и беззвучно. Но так случилось, что единственный птенец только недавно вылупился, и родительский инстинкт сделал козодоев излишне чувствительными, поэтому, когда Марко гарцевал мимо, дикие лупоглазые фурии проснулись и подали голос. А голос у козодоя напоминает удивлённый возглас чудовища Франкенштейна, слепленного из голосов сотни мучеников и гневного рыка Цербера, когда этому чудовищу засунули кочергу в задницу и повернули три раза. Конь, естественно, испугался и задал стрекача новым видом лошадиного бега, которому название ещё не придумали. К особенностям этого бега относились скорость выше галопа, высокие подскоки и движение зигзагом.

После крика козодоя кнезёнок продержался в седле ровно полсекунды, после чего благополучно полетел кувырком, пока его центробежное движение не остановили корни граба. Марко легко отделался благодаря своему небольшому весу и тому, что его закрутило, а не шмякнуло о землю плашмя. Сильнее всего досталось левому уху, ставшему точкой приложения инерционных сил к жёсткой коре корней. Оно расцарапалось и начало кровоточить.

Пыркалаб, видя случившееся, тут же подскочил, осмотрел наследника, убедился, что заметных повреждений нет, кроме уха (мысленно поблагодарил Богородицу за лёгкий исход, в противном случае Михасю тоже здорово досталось бы). Он омыл ухо чистой водой из бурдюка, но кровь не останавливалась, пришлось быстрее возвращаться в замок и передавать Марко в целебные руки нянюшки Донки.

Донка осмотрела ухо мальчика, поцокала и поохала, потом приготовила настой герани, смочила кусок чистой ткани и обработала ранку. Первый этап очищения сделан, кровь уже почти прекратилась. Следующим шагом нянюшка-знахарка обильно смазала ухо Марко мёдом — сам порез и вокруг — и приложила сверху отрез льняной ткани, который замечательно держался на липком мёде.

— Как ты, Марко? Болит ушко? — участливо спросила Донка.

Мальчонка изобразил слабую улыбку.

— Нет, нянюшка, уже не болит. Спасибо тебе за помощь!

Донка улыбнулась и обняла кнезёнка. В этот момент в комнату для слуг вошла госпожа Брунхильда. Она заговорила, и будто ледяной стужей повеяло в помещении, хоть костёр разжигай для сугреву.

— Михась сообщил мне, что наследник поранился... — тут её взгляд упал на Марко. — Фи, юноша, какой же ты уродливый с этой повязкой на ухе. Донка!

— Да, госпожа? — склонилась служанка.

— Сколько нужно будет носить эту безобразную повязку?

— Всего пару дней, госпожа: царапина неглубокая.

— Вот что, Марко Склавул, предлагаю тебе пару дней не попадаться мне на глаза, а то мой слабый аппетит будет испорчен совсем. Либо шапку надень, что ли...

Марко понуро и привычно обречённо вздохнул — он не ожидал иной реакции от маменьки — и побрёл к себе наверх за кушмой, в которой и проходил два дня, прикрывая раненое ухо, покуда Донка не дала добро снять импровизированную повязку. От тёплой шапки голова сильно потела и чесалась, но выбора особо не было: в замке сложно было не попадаться на глаза Брунхильде, тем более у неё имелась особенность появляться бесшумно из ниоткуда и всегда невовремя.

***

Деревня Воронцово оказалась небольшой, всего с десяток домов. Солнце зашло, быстро темнело, нужно было где-то переночевать. Всеволод, за неимением житейского опыта, руководствовался интуицией, сиречь внутренним зовом. Поэтому он пошёл к старой избе с покосившимся забором на самом отшибе селения. Пушок семенил рядом. Волька заглянул через ограду — в окнах было темно, непонятно, есть кто живой али нет. Тогда витязь слегка постучал в калитку — тишина. После этого он пальцами едва толкнул воротную дверцу, просто чтобы проверить, открыта ли та. Калитка со скрипом и шумом отворилась: на самом деле она была заперта, но обладающий нечеловеческой силой путник даже не заметил, как сломал ветхую задвижку.

В окне появился отблеск огонька, дверь избы отворилась, откуда выглянула дряхлая под стать дому согбенная старуха со свечой в руке. Щурясь, она прокаркала скрипучим голосом:

— Кого черти на ночь глядя принесли? Я уже и спать легла, а тут неймётся кому-то... Подите прочь, тати, здесь вам нечем поживиться!

Волька подошёл поближе под свет свечи и добродушно улыбнулся:

— Здрав буди, матушка! Не серчай, пусти проходимцев на постой.

Бабулька упёрлась подслеповатым взглядом в живот богатыря и невольно с кряхтением запрокинула голову, чтобы увидеть незваного гостя. Увидела. Ойкнула. Поняла, что если у ночного татя будет намерение что-то забрать, то остановить его точно не получится: поблизости других таких здоровяков не водилось.

А Волька продолжал искренне и по-доброму улыбаться:

— Ты, бабка, не робей: мы ж не за так, а за медный пятак.

Старушенция попыталась улыбнуться во все свои три зуба. Своим тугим слухом она что-то расслышала про медный пятак. Неужто люди добрые пожаловали? А что он всё «мы» да «мы»? А где остальные?

— Ась? — спросила бабулька для уточнения.

Богатырь наклонился поближе к уху хозяйки дома и гаркнул:

— Мы не за так, а за медный пятак!!!

— Да слышу я, слышу! — заковыряла в ухе бабка. — Хотя, похоже, этим ухом уже не слышу. А где вы? Кто ещё с тобой?

— Я Волька, крестьянский сын, казак из Раздоров, и мой котейка, — ткнул пальцем вниз Волька.

Бабка нагнулась и прищурилась, поднося пламя ближе к котэ. Пушок сидел со своим обычным презрительным выражением морды и нетерпеливо ждал, когда малахольный и глухая бабка, наконец, поймут друг друга, хоть где-то их мысли должны же найти общие точки соприкосновения.

— Ой, батюшки-светы! Какой симпатичный котька! — воскликнула бабка, а Пушок предупредительно на неё зашипел, чтобы не обольщалась на его счёт.

— Ладно, не кипятись, не буду тебя трогать, котик-котик, мяконький животик, — улыбнулась бабулька. — А меня Агафьей величать. Чего пожаловали, гости незваные, чего хотели? И что там было про медный пятак? Остановимся на этом моменте подробнее.

— Обвечеряти бы нам с котейкой. А коли есть возможность, то и поесть-попить не мешало бы. Вот деньги, — достал витязь мошну и открыл.

Бабка за всю свою жизнь, проведённую в труде и поте в полях в раковых позах, никогда не видела столько денег: в мешке гостя были полушки, алтыны, копейки, гривенники, серебряные рубли, общая сумма монет доходила до десяти рублей. Доверие её к ночным захожим резко возросло.

— Ну, Волька, крестьянский сын, раз уговор был про пятак, то пятак и возьму. В хате положить, увы, негде, ты со своим весом трухлявые лавки совсем переломаешь, а вот на сеновале — пожалуйста. Туда же дам вам с котькой кашу и молока. Добро?

— Добро, бабка, мы не привередливые.

Всеволод и Агафья посмотрели на Пушка, тот всем видом показывал, что он очень привередливый, но сказать вслух ничего не может. Вот такая вот тирания кожаных над его пушистым величеством.

— Ну вот и ладушки! — удовлетворённо хмыкнула бабулька. — Утром деньги, вечером стулья.

— Чего?

— Пятак, говорю, вперёд давай!

Тут богатырь засмущался, покраснел и встал столбом.

— Э... Гм... Бабка Агафья, ты того: сама возьми из мошны, сколько надобно.

— Ой, батюшки-светы, а ты чего, милок, считать не умеешь?

Волька опустил взгляд.

— Не умею... Не успел още научиться.