7.

На ужин Яна решила сходить. Сначала не собиралась, но… Есть-то хотелось! Голод не тётка, как бы горло ни болело. К тому же был в этом болении и плюсик. Маленький – и такой, в котором Яна даже и себе, наверно, не призналась бы. Словами не призналась, а так – так-то, конечно, знала.

Дело в том, что Яна боялась заходить в столовую. Да, боялась. Почему-то там – практически каждый раз – происходили какие-то глупые бои. Бои за место – за стул, за стакан, за чашку, за то, чтобы локоть на стол поставить или хлеб со стакана на стол переложить. За стулья цеплялись как в последний раз (хотя их вполне хватало, только некоторые были расшатанными), локти спихивались, хлеб, если не лежал на стакане, исчезал (если лежал – тоже!), и вовсе не потому что кто-то по хлебу соскучился. А просто – «И снова бой, покой нам только снится!»…

Если этот бой кого-то и веселил, то не Яну. Когда в первый раз пропал её хлеб, она растерялась до того, что едва ни ушла. Она не могла понять, шутка это, случайность или «злонамерение». И если «злонамерение», то насколько злое. Потом оказалось, что она ещё и сидит на чужом стуле…

Половина детей признавали это разделение на своё и чужое, а другая половина, в свою очередь, делилась на тех, кто протестовал, и тех, кому было «по фигу». Попытки прийти в столовку раньше остальных смысла не имели – раньше она была попросту закрыта. Позже – Яна было попыталась, но воевать пришлось уже с санитаркой («Где тебя носило? Со всеми есть надо!»). Так что – боёв было не избежать, в боях принимали участие все. Все – пришлось и Яне…

…Так в чём плюсик? Яна надеялась, что сегодня ей – как особо больной – не придётся «сражаться». Как Фроловой, когда та температурила: вид у неё был настолько далёкий, что сама Захарченко подвинулась, «Иди сюда, что ли…». Правда, ужинать Фролова всё равно не смогла. Села, потом встала и ушла. Уплыла, как сомнамбула. И никто её не трогал. Болеет, что ж… Вот на это «что ж» надеялась теперь и Яна.

Напрасно надеялась.

И долго собиралась.

Заглянула в столовку – а там уже все по отвоёванным местам…

– О-о, Шмакова! – обрадовалась Колмановская. – Ну?!

Яна решительно не знала, что ей ответить на это «ну», даже если бы и могла, даже если бы и не болело у неё это несчастное горло…

Куда же сесть? Вон четыре пустых стула, но они по другую сторону, а туда сейчас – через всех – просто не пробраться… Странно, что вот этот, металлический, стоит в углу, никому не нужный. Ведь он-то уж точно не расшатанный. Но никто его почему-то не взял…

Яна застряла в дверях, придерживая горло.

– Чё встала? – возмутился Машуков, как будто она стоит не где-нибудь, а у него на дороге.

– Хватит умирающего лебедя изображать! – разозлилась Колмановская. – Ну выдрали тебе гланды, ну и что? Тут всем чего-нибудь выдрали!

– Тебе, жалко, язык оставили… – проворчала в тарелку Захарченко.

Но Колмановская услышала.

– Мне? Язык-то при чём? У меня уши вообще-то… – немного опешила она. С Захарчиком ей ссориться вовсе не хотелось.

– Не уши, а ухи! – усмехнулась Захарченко. Откровенно говоря, ссориться ей тоже не хотелось. Ни с кем. – А ты, Шмакова, действительно, чего встала? Бери стул и садись…

– Как сами так не сели! – с полным ртом сообщил Машуков. «Ак хами так не хели!» – получилось у него. – Не хадись, этот хтул… м-м, м… – дожевал он, наконец, – для привидения!

И Яна сразу всё поняла.

Про привидение ей рассказали буквально на входе – ещё во вторник, сразу, как она в палате появилась. Вичка просветила, до этого разъяснявшая «где столовка, а где что». Даже как-то странно получилось: как будто привидение – часть планировки, столовка там-то и там-то, а привидение… На служебной лестнице оно было. Это как раз между секциями, за толстой стеной из зеленоватых стеклянных блоков. Стекло толстенное, ребристое, за ним почти ничего не видно. Видно только окно. Очень плохо – саму лестницу. Дверей туда – по крайней мере, на этом этаже – нет…

– Оно там ходит, и ходит, и ходит… Ты тоже увидишь! – пообещала Вичка.

– Ну и пусть ходит… – Честно говоря, Яна просто не поверила. Но как-то, по пути из туалета, она остановилась у стеклянной стенки и сама заметила – там кто-то есть! Действительно ходит! Вернувшись в палату, она так и сказала:

– Действительно ходит…

– А знаешь почему? – встрепенулась Колмановская.

– Почему?..

– Потому что сесть ему не на что! Стул ему нужен, понимаешь? – И Колмановская расхохоталась. Да что там «расхохоталась» – заржала. Остальные тоже захихикали, и Яна решила больше не озвучивать этих своих испугов. Этих – да и вообще каких-либо…

А история у привидения была такая (эту стандартную страшилку Яне тоже Вичка поведала, мистическим таким шёпотом):

– Поставили девочке не то лекарство. Но на ней был крестик, и она выжила. Только заболела ещё сильней. Тогда ей поставили другую капельницу – уже ту. И забыли вовремя снять. И воздух попал прямо в вену, и она сразу же умерла, а крестик – почернел. Теперь она приходит по пятницам, потому что в пятницу умерла…

Яна отмахнулась. То ли потому что видела «её» в среду, то ли чтобы не подумали, что всё это ей хоть капельку интересно. Опять заржут! Не хватало…

Вот это «опять заржут» она почувствовала и сейчас. Резко развернулась – и вышла из столовой.

Да, это был наилучший вариант. Тем более учитывая горло. Может, сильней заболело, может, плохо ей! Как тогда Фроловой…

Быстрым шагом Яна вернулась в палату и опять легла.

Этот быстрый шаг ей и самой не понравился – как будто убегает… Когда получалось вот так убегать, попадать впросак, попадаться таким, как Колмановская, Яна чувствовала себя странной. Нормальные люди так не попадаются. Вот и теперь – нормальные люди сидят за столом. Ужин – и они на ужине. А у Яны тридцать три препятствия, чтобы там оказаться. Хотя так хочется есть! Глупо. Глупо и странно…

В палату постучали, и дверь тут же приоткрылась:

– Эй, приятельница, а ты чего не на ужине? – Люся не вошла в палату, а просунула только голову. Но как просунула! Так, что её лицо – каким-то фантастически крупным планом – оказалось прямо перед Яниным. Лицо – и глаза, как будто они, как у улитки, на стебельках, и где-то рядом, рядом, совсем рядом. Цвет у них – жёлто-зелёный, «Грушевый…» – подумала Яна. Всё-таки есть она хотела не на шутку!

– Эй! – повторила Люся.

Яна села на кровати.

– Пойдём к нам! – предложила Люся. – Мы с Гошей там чаи гоняем. И Трапеция вернулась. Где-то черти её целый день носили, спит теперь… Вставай!

Чаи погонять Яна была ой как не против, но что-то её насторожило. Может быть, это «мы с Гошей»? Как Гоша ест, вот в чём вопрос! Ведь он же не двигается совершенно… Может быть, не совсем удобно оказаться при этом – наверняка непростом – кормлении?

– В общем, мы тебя ждём, – сказала Люся, и её большая голова исчезла за дверями.

Яна покопалась в пакете и вытащила яблоки. Яблоки были красивые, крепкие. Такие ей в ближайшие пару-тройку дней всё равно не есть, а вот Люсе с Гошей… Или – без Гоши всё-таки? Вряд ли он ест яблоки… А что он ест? Яна вздохнула и решительно встала. Чаи так чаи! А что ей ещё остаётся?

Чаи Люся с Гошей гоняли по-разному.

Жующая Люся устроилась на кровати, закинув ногу на ногу. Перед ней стояла табуретка c кружкой и пластмассовой тарелкой, усеянной мелкими бутербродиками. Ну а Гоша – Гоша по-прежнему безучастно лежал в окружении одеял.

Видимо, Яна посмотрела на него так выразительно, что Люся поспешила уверить:

– Он ел, ел, ел. – И кивнула на детское питание на подоконнике. Баночки, баночки… – Может, и тебе?..

«И мне!» – осенило Яну. Она вдруг поняла, это – точно сможет есть, эти баночные пюрешки в любом случае пролезут в её пораненное горло.

Спрятав яблоки где-то в недрах тумбочки, Люся вручила Яне баночку с загадочным зеленоватым пюре («А оно из чего?», – «Там написано!», написано было по-корейски) и снова увлеклась своими бутербродами. Ела она молча. Каждый бутерброд долго выбирала, а один почему-то вообще вернула обратно в тарелку.

Яна сидела на кровати напротив и тоже ела молча. Молча – пока не сказала:

– А вкусно…

Сказала – и застыла.

И Люся замерла, не дожевав очередной бутерброд.

– Деточка! Да к тебе дар речи вернулся!

– Вернулся… – хрипло согласилась Яна – больше для того, чтобы сказать что-нибудь ещё, убедиться, что получается.

Получалось. Какое-то саднение в горле, конечно, оставалось, но было вполне терпимо. Прямо чудо-пюре какое-то! Яна решила, что помогло оно. Оно, больше просто нечему!

– Ну, ну. Говори, говори, – Люся подпёрла рукой подбородок. Какая она всё-таки смешная! Ручки маленькие, коротенькие – и огромная голова! Неваляшка да и только…

Яна невольно улыбнулась. Что говорить-то?

– Говори, говорю! – рассердилась Люся.

Яна молчала.

– О господи! Ну… хоть спроси что-нибудь! Послушаем твой волшебный голосок…

– А привидения существуют?..

– Вот те ра-аз. Ну ты спросила!!..

Яна и сама от себя такого вопроса не ожидала, наверно, просто часто думала об этом, и вот, теперь брякнула…

– Ты серьёзно?

– Мугу…

– Ты не мычи, не мычи. Тоже мне, волшебный голосок. Волшебного мычания я не просила. – Люся вздохнула. – Ну, если серьёзно… Понимаешь ли, деточка. Не важно, существуют они или нет их. Важно, что мы их видим. И важно, почему. Чаще всего мы сами эти свои «виделки» и зарабатываем…

– Как это… зарабатываем?

– Да по-разному. Насмотришься ужастиков про злых зубастиков – вот и боишься под кровать заглянуть…

– Да нет!

– Да нет, ты не про это? Ну… Бывает и посерьёзнее. Одно такое «посерьёзнее» как-то и со мной… Даже не со мной, а как бы это сказать… У меня на глазах. Что, рассказывать?

– Рассказывать! – Зря Яна, конечно, так крикнула. Горло ответило ощутимой резью.

– Ты не ори, не ори, – уловила Люся её гримаску. – Слышу я. Поняла. Вспоминаю…

Что рассказала Люся о привидениях. О привидениях – или почти

После школы Люся поступила в училище («в педагогическое, между прочим!»). И в сентябре их, благопоступивших, отправили на картошку. Тогда всех на эту картошку гоняли. На картошку, на капусту, а кое-кого и в плодопитомник, на ягоды. Тем, кто работал в плодопитомнике, даже повезло: смородину собирать – дело муторное, конечно, но они оставались жить в городе, и только на полдня уезжали, что называется, по ягоды. А вот Люсину группу в село завезли, на целых две недели. Поселили в двухэтажном общежитии, на втором этаже (на первом строители из каких-то жутко жарких стран разместились), и буквально в тот же день отправили на бескрайние картофельные поля.

Работать было скучно. Скучно и тяжело – грядки уходили куда-то за горизонт, никакой юношеский задор не помогал. Но как-то развлекаться, разумеется, пытались – кто-то картошкой кидался, кто-то кривлялся в меру способностей, кто-то в ближайший лесок отлынуть норовил (лесок к полю – вплотную)…

И вот однажды из этого леска голубь вылетел. Летел он как-то странно – болтало его из стороны в сторону. А потом и вовсе упал – прямо к нашим земледельцам под ноги!

Крыло в крови, глаза плёночкой затягиваются, а клюв то и дело открывается, как будто ему воздуха не хватает – «в общем, бедный птиц!»…

Девчонки, конечно, сразу его на руки – несчастный голубок, что же с тобой такое. А одна девочка – Вера Иващенко – так даже в слёзы: «Он умрёт? он умрёт?..».

«Не умрёт, а сдохнет!» – И один из наиболее хулиганистых хулиганов – «масло масляное, но он такой и был, этот Мартыненко!» – выхватывает голубя, швыряет его на землю и начинает топтаться по нему прямо своими сапожищами. Бодренько так топтаться, как будто это очередная шкода какая-нибудь, и все вот-вот закудахтают что-то вроде «и ко-ко-когда ты успокоишься, Мартышка!».

Но воцарилась полнейшая тишина. Полнейшая. Мартышка понял, что переборщил.

Начал было оправдываться, мол, просто помог голубю, всё равно тот не жилец, и глупо было стоять и смотреть, как он долго и мучительно… Но никто не отвечал, все только смотрели – на голубя, а не на Мартышку. А потом Вера Иващенко тихо сказала: «Будь ты проклят!..». Она это буквально прошипела – хотя в этих словах и нет, казалось бы, шипящих… Прошипела – и пошла дальше работать. И другие пошли. Кто-то из пацанов прикопал голубя. Мартышка попытался кривляться, но получил хороший тычок…

Поздно вечером девчонки услышали визг. Поскольку все они – восемь девиц – жили в одной комнате, и все они в данный момент там и находились, оставалось думать… на мальчишек?

Визжал Мартышка. Оказывается, он курил в окно и увидел, как откуда-то из-за деревьев появилось странное существо: огромное (метра два если не больше), фигура человека, а голова – лошади. Направлялось оно куда-то ОТ общежития – и Мартышку с собой позвало. Рукой помахало – мол, иди сюда, иди за мной…

Мартышка был близок к истерике. Его напоили валерьянкой и кое-как спать уложили.

Снизу даже один из «жарких» строителей пришёл – узнать, в чём дело. Особо его в курс дела вводить не стали, но так, в общих чертах. Но и от этих «общих черт» он сильно расстроился, покачал головой: шайтан приходил! Хорошо, что Мартышка не слышал. Он и так неделю ходил как в воду опущенный. А через неделю…

Через неделю возвращались наши горе-агрономы с полей не на грузовике, как обычно, а своим ходом. Водитель просто забыл за ними заехать. Вспомнил – и понёсся как сумасшедший. На полдороге их встретил. Резко затормозил – и повело его в сторону. А в той стороне Мартышка был…

– А потом? – спросила Яна, потому что Люся замолчала.

– Потом – повезло. Мартышке повезло. Что в больничку увезли, а не на кладбище. Грузовик тебе не велосипед! Переломы, сотрясение, ушиб там чего-то… Хорошо, что жив остался! – Люся допила чай, с хозяйственным видом стряхнула крошки с тарелки (на пол!) и удовлетворённо, как хорошо подкрепившийся человек, вздохнула.

– Так это что, привидение было? А почему у него голова лошади? А почему…

– Ты глотку-то побереги. Откуда я знаю, почему?

– Не знаете?

– Не знаем. Знаем только, что Мартыненко сделал лишнее, а Иващенко – сказала. Лишнее у них получилось, вот что. Как если бы шили платье – и хвост присобачили. Об этот хвост непременно кто-нибудь споткнулся бы. Споткнулся-запнулся-ударился. Хорошо бы не убился!.. Ох, ладно. Давай-ка о хорошем. Смотри-ка сюда, – приглашающе махнула Люся и потихоньку вытянула из-под кровати ящик. Трапеция, вытянувшись во весь рост, мирно спала, а под брюшком у неё пригрелись детёныши. В углу лежало погрызенное печенье…

– Твоё? – кивнула Люся. И тут же сама себе ответила: – Твоё… Ты только не думай, что она его украла. Она с тобой подружиться хочет. Хочет, чтобы ты её заметила…

Дверь резко распахнулась. Люся – одним молниеносным движением – загнала ящик под кровать.

В палату буквально влетела Казакова, а за ней – буквально вползла – какая-то поникшая Диля.

– Мыши, крысы – имеются? – нависла Казакова над струхнувшими крысоводами…