6.

С кварца Яна вернулась сонной. Такой сонной, что прямо среди покрошенных печенек улеглась. Смахни их – и придётся подметать, а подметать сил не было.

Сквозь сон она слышала, как её приходили будить на обед, но сон был каким-то тяжёлым, совершенно непреодолимым. Она и дальше бы, наверное, спала, если бы не эти странные повторяющиеся звуки – стучали в стену. Негромко, но навязчиво. Раздражающе. Да что же это такое?

И Яна всё-таки встала.

Стучали, похоже, в соседней палате. Из соседней палаты – к ней в стенку. Пора, наверно, в гости! Тем более, что там обещали что-то показать.

Яна вышла и осторожно поскреблась в двери, прямо в синюю циферку «6». Никто, разумеется, не отозвался – стук из палаты начисто перебивал такую мягкую форму заявить о себе. Она приоткрыла дверь…

На кровати сидела Люся. Перегнувшись через ворох одеял, она методично стучала ложкой в стену. Методично и… ритмично. Несомненно, она выбивала какой-то ритм! Именно это в стуке и раздражало – он что-то значил, сообщал, звал. Звал – вот Яна и явилась…

Она уверенно вошла в палату – как ей показалось, уверенно. И сразу перестало казаться, как только Люся прекратила стучать и обернулась.

– Пришла? – зачем-то спросила она. Совершенно по-птичьи раскопала одеяла, достала оттуда ляльку и плюхнула к себе на колени. – Знакомься: Гоша!

Да, Гоша был именно лялькой, так в отделении звали младенцев. Лялька. Не хулиган и не экстрасенс. Пожалуй, ему и младенцем-то быть не так просто…

Почему?

Да потому, что он практически не двигался.

– Год ему скоро, – пояснила Люся, возвращая Гошу обратно, в одеяла. – Умница! А смотри, какой толстяк! – И Люся похлопала «умницу» по оголившемуся и действительно выпуклому пузику. А вот ручки и ножки были тоненькими, и в этом было что-то… паучье?

«Толстяк» и «умница» по-прежнему не подавал признаков жизни. Он лежал в одеялах, глазки в потолок, и эти глазки не были вполне признаком: а смотрит он или просто они открыты?

– А вот ещё глянь-ка… – Люся одним движением извлекла из-под кровати пластмассовый ящик. Это была тара из-под мандаринов – чёрные ящики-корзины, такие за овощным магазином всегда валяются, а крышками от них соседка клумбу огораживает…

– Ну, иди, иди… – подозвала Люся, хотя Яна и так стояла совсем рядом. И уже увидела, уже поняла, кто в ящике. Крысята!

– Хорошо хоть санитарку убедила, что нечего ей тут делать. А то вот бы ей сюрпризик, да? – Люся сняла крышку и принялась всё показывать и рассказывать: – Это – поилка. Обрезала стаканчик, прикрутила, чтоб не переворачивали. Это – подстилка. Почему такая? Больше не было! А этот линолеум тут за батареей валялся… Мы с тобой как-нибудь во вторую палату спутешествуем. Там, говорят, ремонт, может, мы и другую подстилку… Так… Это – вход. На входе что? Правильно. Шторка. Почему большая? Меньше не было!

Шторка – носовой платок – действительно была великовата. Яна, состроив вопросительную мордочку, показала двумя пальцами ножницы.

– Чик-чик? – переспросила Люся. – Да нет, чик-чик не нужно. Вот так я подворачиваю – и детсадик этот не разбегается. И в то же время Трапеция свободно заходит. И выходит, и заходит – полная свобода, у нас же отель, а не тюрьма. Вот сейчас её, как видишь, нету. Есть только эти…

Эти – четверо – носились по «отелю», а пятый спал.

– Соня она, это точно, – расплылась Люся в улыбке, перехватив Янин взгляд. – Они, знаешь, все разные! Абсолютно. Соня спит, Бегун бежит, Ройка что-то копает, Виля красуется, а вот это – Философ. Он всё время наружу выглядывает. Родную морду – да в окружающий мир. И как же, ты думаешь, окружающий мир реагирует? – Люся щёлкнула Философа по высунутому носу. Тот отпрянул и замер. – Задумался!

Яна сделала жалостливое лицо.

– А как ты думала, детка! Философия. Философия – это ж всегда пО носу, по-другому не бывает!

Из одеял послышалось кряхтенье. Яна вздрогнула. Вздрогнула и замерла – прямо как Философ. Ей вдруг стало страшно не по себе. Ведь она – только что – забыла о Гоше. Просто забыла и всё. Пока на крысят смотрела, на весь этот детсад-отель…

– Перевернуться хочет, – погладила Люся тонкую Гошину ножку. – Опять хулиганит! А разве не эгоист? Видит же, что мы разговариваем!

Яна, преодолевая смущение, повнимательнее вгляделась в «эгоиста» и «хулигана». Почему-то ей страстно захотелось, чтобы он действительно «похулиганил», чтобы захотел перевернуться – или вообще хоть чего-нибудь захотел! Но он лежал. И даже не кряхтел больше.

– Хотя… – засомневалась Люся, копаясь в одеялах, – это у него сопли, наверно… – Наконец, она выудила откуда-то из одеяльных складок мятую салфетку:

– Сморкайся. Сморкайся давай. Сморкайся…

Яна отвела взгляд. О том, что такие маленькие дети не сморкаются, знала даже она.

– Сморкайся, ну. Сморкайся…

Яна нетерпеливо затопталась.

– Уходишь? – повернулась к ней Люся, продолжая водить салфеткой у «хулигана» под носом. – Ты знаешь что… У тебя печенье – есть?

Яна быстро кивнула (слишком быстро! горло!..).

– Ну, неси! – скомандовала Люся. – Эти кашалоты его знаешь как любят! Особенно Философ…

Но печенья не оказалось. На кровати валялась только пачка. Пустая. И крошки – самые мелкие. Те, что покрупнее, – исчезли! «Вот заразка!..».

К Люсе Яна возвращаться не стала. Она легла и уставилась в потолок. Интересно, как это – быть Гошей? Лежать и смотреть, смотреть в этот самый потолок? И что же у него за болезнь такая? И что же у него за мама?..