3.

Из-под кровати – два чёрных блестящих глаза.

«Крыса, – на удивление спокойно подумала Яна. – Интересно, я бы закричала, если бы могла?..».

Висеть вниз головой было больно. Легла. Отдохнула. И повисла опять.

Два блестящих глаза никуда не делись.

«Странно, почему она не убегает?».

Крыса никуда не торопилась. Казалось, только её усы всё время куда-то торопятся – они непрерывно двигались.

«Нюхает… Может, есть хочет?».

Яна дотянулась до пакета и вытащила печенье…

– Тук-тук-тук! Где наши опальные Яночки? Переселенцы! Ау-ау!

«И му-му, и хрю-хрю!» – мысленно передразнила Яна. До операции это было ещё ничего, ещё терпимо, что её лечащий врач такой хохмач (даже фамилия Хохлачёва – почти Хохмачёва!), но сейчас Яна представила, как эта почти-Хохмачёва спросит, не бо-бо ли ей, и стало как-то совсем тоскливо…

– Как наши горлышки? – присела Хохлачёва к Яне на кровать. – Ну-ка, ну-ка, откроем ротики!.. О-о… Шмакова… полежит… ещё, – записала она что-то в свой бархатный ежедневник. – А вот это, – кивнула на пачку печенья на кровати, – рановато. На обед сходить – можно. Ну, там, супчики, кашки. А вот печенье – нет… Да, и ты, надеюсь, понимаешь… – вдруг стала серьёзной, даже как-то нахохлилась Хохлачёва, – Я ЭТИХ ПЕРЕСЕЛЕНИЙ НЕ ОДОБРЯЮ… Но кто же нас слушает, да? – растаяла она в новой улыбке. – Никто нас не слушает… – Ладно. Не пить – не есть горячее-холодное, не разговаривать, горло не полоскать и вообще не трогать! – скороговоркой выдала она, выпархивая из палаты. – Я тебе кварц назначу! – донеслось до Яны уже из коридора.

«Да хоть два кварца!» – крикнула Яна в ответ. Про себя, конечно… «Ну, где там эта крыса Лариса?».

Но «крысы Ларисы» и след простыл. Как Яна ни вглядывалась, только клочья пыли под кроватью.

Яна улеглась, машинально кроша печенье прямо на одеяло… Вот тебе и пятая: хочешь – лежи, хочешь – кроши, разве плохо? Ей начинало тут нравиться. Как всё-таки интересно получалось: так наказали её или нет? Она здесь – а ей не обидно. Одна – или с крысой! – а уже, в общем-то, и не страшно. Во всяком случае – уж во всяком и любом случае! – лучше, чем с Колмановской. Только горло ноет. И пить опять хочется. Яна потянулась было за соком, но всё-таки решила встать и разобрать пакет… «Это-то что?!.».

Пакет был прогрызен. С самого угла, аккуратным таким кружочком с волнистыми краями!

«И когда она только успела?!».

Яна прошлась по палате, заглядывая под все кровати и тумбочки. Пыль, только пыль.

Стало даже как-то весело. Крыса с ней как будто играла!

Яна ещё раз обошла палату – ничего. «Вот заразка!..».

Лежать абсолютно расхотелось. Яна вытащила из пакета всё своё имущество, разложила его по тумбочке (сок повертела-повертела, но нет, не решилась), вздохнула и выглянула в коридор. А там – кто-то…

Стоит кто-то – и смотрит в залитое светом окно. Девочка, или девушка, или женщина. Лица не видно, а по фигуре или одежде и не скажешь: желтый-прежёлтый свитер, огромный и надутый какой-то (прямо колокол!), на голове – капюшон (что совсем уж, в такую-то жарищу, лишнее!), из-под свитера – полоска такой же дико-жёлтой юбки, как будто в колоколе – ещё один…

Яна остановилась в нерешительности – поздороваться вслух она не могла, а кивнуть – так это надо, чтобы «колокол» обернулся. Не оборачивался!

Яна потопталась, поскрипела дверью – не помогает. Уже собиралась пересилить себя и кашлянуть, как вдруг вспомнила про «сумасшедшую» и… не стала.

– Да знаю я, знаю, что ты тут, – сказала, наконец, «жёлтая» – так и не обернувшись! Да нет, не сказала – прогудела. Какой странный голос! Он шёл откуда-то совсем изнутри, наверно, про такой и говорят – глубокий.

– Ты тут – но молчишь и молчишь… – продолжила «колокольная». – Мамаши все как одна трещётки, а ты… ты у нас ребёнок, получается? – И она резко обернулась, скидывая капюшон.

– Ну точно. Получается! – И широко улыбнулась.

Яна растерянно улыбнулась в ответ. Впечатление незнакомка производила неоднозначное. Так всё-таки: девушка она или… бабушка? Ростом с Яну. Куцый хвостик на макушке перехвачен каким-то нелепым шнурочком. Глаза… они заинтересованные. Такие глаза не бывают старыми. Но зубы – железные. Яна, пожалуй, таких ни у кого и не видела, даже не золотые – а железные. Лицо… лицо длинное, большое, не детское. Какое-то… серое. Только уши розовые. Может, потому что Яна смотрит на неё против света? И этот голос… Правда, Яне почему-то показалось, что он – ненастоящий, притворщеский. Как будто где-то есть переключатель – на другой голос. Или даже голоса…

– Ты, небось, ещё и в гости хочешь? Не приглашаю. Не приглашаю в гости тех, кого не знаю, – прогудела незнакомка так, как будто все точки над i расставляет. И замолчала, хлопая глазами. Какие всё-таки большие глаза. Большие – и навыкате, такие, что… выкатятся сейчас! Яна поёрзала, помучила дверь… Не приглашают так не приглашают… Но «в гости» действительно захотелось! Ну что целыми днями делать одной, в пустой палате?

– Ну и как, ребёнок, тебя зовут?

Яна засуетилась, собираясь объясниться как-нибудь «по-глухонемому»… Но что объяснить-то? Что так ничего и не скажет? Или всё-таки имя своё как-то…?

Она кинулась в палату и через секунду вернулась с помадой. Плотно закрыла дверь и аккуратно вывела на ней: «ЯНА».