2.

Яна с большим пакетом в руках опасливо переступила порог левой секции. Было очень тихо и очень светло.

Всего в отделении – восемь палат, половина «правые», половина «левые», а между ними – холл. В левой части Яна ещё не бывала.

Всё здесь было как в правой – и всё не так. Стены тоже голубые, но светлее (это потом уже Яна поняла, что на окнах нет шторок и поэтому коридор такой светлый). Палаты расположены так же – но зеркально, «наоборотно», а на месте сестринского поста – стол с невысокими бортиками. «Малышей пеленать», – догадалась Яна. Про малышей рассказала Колмановская. Не рассказала – проорала…

Когда Яна собирала вещи, Вичка, по обыкновению открыв рот (а точнее, по обыкновению не закрыв, просто у неё нос никогда не дышит), минуты две с интересом наблюдала и, наконец, не выдержала:

– Выписываешься?

Яна пожала плечами. Какие всё-таки люди… странные! Ну не может она говорить. Сейчас – не может. И головой мотать надоело. Даже и не то чтобы надоело, а просто – зачем отвечать на то, что и спрашивают-то неизвестно зачем? Вичку надо было Варварой назвать. Любопытной Варварой, которой на базаре нос оторвали… «Ну точно, – усмехнулась про себя Яна. – Поэтому ей и приходится ртом дышать!». Заходя в столовую, Вичка непременно интересовалась: «А чё на обед?», хотя столы были накрыты, а когда её звали в процедурную, изумлялась: «В процедурную?!». Даже Вичкины рисунки (Вичка любила не рисовать, а срисовывать) были какими-то переспрашивающими: весёлый щенок с открытки превращался в щенка озадаченного («Чего мне веселиться?»), томная Снегурочка с календаря – в какую-то вопросительную Снегурочку, и даже солнечная улица с чайной рекламы начинала сомневаться в своей замечательной погоде…

Подскочила Колмановская. Она была не в духе. Форточку им с Юсуповой оторвать не удалось, потом какой-то трюк на завтраке не удался, потом она два раза в карты проиграла (хорошо хоть не на желание). Теперь Юсупова ушла на ингаляцию, а Колмановская бродила по палате с видом скучающей тигрицы.

– Выписываешься или нет? Тебя спрашивают!! – заорала она Яне прямо в ухо. Вообще-то слышала плохо как раз сама Колмановская, но вела она себя так, будто глохла не она, а весь остальной мир.

– Да её в пятую переводят, – сказала Захарченко.

– А?

– В пятую! Переводят! – недовольно повторила Захарченко. Под «колмановскую дудку» она не плясала, всё-таки она на год старше этой глухарки. На год старше – и вообще, можно сказать, старожилка, каждую зиму сюда попадает, схватит холодного воздуха – и сюда. Первый раз это случилось семь лет назад, тогда она, конечно, ещё в малышовой, в первой лежала. А в прошлом году – во второй. Хорошая палата – двухместка и даже с балконом! Но сейчас там ремонт…

– В пятую? – удивилась и Колмановская. – Это же… слева! Это же для лялек, да, Захарчик? Ну, для таких, с мамашами. Да там вроде щас и нет никого… Так ты там одна будешь! – восхитилась она, и опять Яне в ухо! Яна отклонилась и выразительно на неё посмотрела. Только вся выразительность зря пропала – Колмановская такого не понимала. «Да и смотри, сколько хочешь», – сказала бы она – если бы поняла. Или нет, проорала б: «Да и смотри, сколько хочешь!!!». Но – не поняла, не заметила. Продолжала «подбадривать» Яну: – Одна будешь! Во всей секции! Слышишь?

Колмановской Яна сразу не понравилась. Ей нравились те, кто орал в ответ – или уж точно не заорал бы. Правда, таких, кто «уж точно», она овцами называла – таких, как Фролова, например. Но это были… ясные овцы. Ясные как день. Как в приговорочке – «Ну, с вами всё ясно!». К Фроловой можно было подойти, щёлкнуть по носу – и сказать: «Ну, с вами всё ясно!». А вот Яна… Яна мутная какая-то. Её не щёлкнешь. И даже неизвестно почему – не щёлкнешь и всё! А хочется.

– Представляешь, ты одна – а там крысы! Я точно тебе говорю, сама слышала, как санитарка…

– И вовсе не будет она одна, – сказала Захарченко. – Не будет одна! – повторила она громко. Колмановская всё больше её раздражала. – Там уже лежит какая-то, с ребёнком! Хотя… – добавила Захарченко тише, – хотя, говорят, она сумасшедшая. Да и ребёнок тоже. Ненормальный…

– Ого! – опять восхитилась Колмановская, на удивление всё расслышав. – И откуда только наш Захарчик всё знает?

– Я тебе не Захарчик.

– Ясно, ясно… Сумасшедшая мамашка – это круто! Круче крыс! Это… вау!

И вот Яна в таинственном «слева». Ни крыс, ни сумасшедших – никого.

Она забрела в свою – теперь свою – пятую палату, поставила пакет на пол и села на ближайшую из «взрослых» кроватей. Взрослых их было три, ровно половина, другие три – детские кроватки на колёсиках…

Как это, должно быть, легко, когда ты на этих колесиках! И всё за тебя решает кто-то, и этот кто-то, что бы ни решил, будет прав. Ведь этот кто-то – твоя мама…

В который раз Яна пожалела, что согласилась на эту операцию, на эту больницу. Уговаривали её долго и со вкусом: ну всего-то дня на три, ну на четыре – на пять максимум! И операция-то крошечная, эти гланды – меньше ранеточек! Нет, они увеличены конечно, у тебя это крупные ранеточки, и тем не менее… Так участковая лор говорила. А тётя Наташа говорила, что «пока мама на сохранении лежит, нам надо все вопросы порешать». И что эти вопросы – «так, мелочёвка! Вот у мамы – вопросы так вопросы, ей ещё лежать и лежать! А тебя – положат и выпишут. Знаешь, как мама воспрянет, когда закончится эта твоя тягомотина с горлом?». В какой-то момент Яне показалось, что её гланды действительно мелочь. А мама действительно обрадуется. А ведь ей так нужны, как тётя Наташа выражается, «положительные эмоции» – через месяц мама родит Яне сестрёнку!.. И Яна согласилась. А теперь… Что теперь? Теперь… вот.

Во-первых, мама не придёт, сколько ни лежи. Да и тётя Наташа приходить не обещала, у неё две работы, да ещё и этот «парфюм над душой!» (она косметику распространяет). Пообещала только забрать Яну – когда её выпишут. Через четыре дня. «Выпишут – звони. Да я и врачихе твоей позванивать буду… И вот тебе: за каждый день – бонус!» – торжественно вручила она Яне четыре помады-пробника. Дурацкие пробники, конечно. Но дарёному коню… Да и вообще, подарки – это же хорошо, что ж плохого. Только какие четыре дня, если вторник, среду и пол-четверга Яне только температуру сбивали? Какие четыре дня, – разве перевели бы её в другую палату, если бы выписывали? Какие четыре дня, если…

Вдруг под кроватью что-то зашуршало. Яна вздрогнула и мигом поджала ноги. «Крысы?!».

Некоторое время она сидела замерев. Потом ноги затекли, да и горло требовало как-то переместиться – то ли подвигаться, то ли лечь… Решилась заглянуть под кровать. И заглянула…