Глава 4: Голоса мертвых частот

Артур ушел на кухню, и вскоре оттуда донесся монотонный, убаюкивающий стук ножа о деревянную доску — он резал овощи для завтрака. Этот звук должен был успокаивать, но для меня он звучал как тиканье часового механизма на бомбе. Время уходило. Пространство за окнами сужалось, и мне позарез нужен был хоть один мостик во внешний мир. Хоть какое-то доказательство того, что за пределами этой серой клетки есть живые люди.

Я осталась в прихожей. Мои босые ноги все еще помнили могильный холод бетонного крыльца. Стараясь не шуметь домашней одеждой, я скользнула вглубь коридора, к узкой двери под лестницей. Там, в глубокой темноте под скошенным потолком, находилась наша кладовая. Место, куда годами складывали старый хлам, коробки от бытовой техники и вещи, которые «жалко выбросить».

Дверь кладовой поддалась с сухим, протестующим скрипом. Я замерла, вжав голову в плечи и прислушиваясь к звукам с кухни. Стук ножа не прекратился. Артур продолжал готовить, словно не заметив этого звука. Или… словно его программа не позволяла ему отвлекаться от заданного действия.

Я нырнула в прохладную темноту кладовой, пахнущую пылью и сухим деревом. Здесь серого марева не было, но темнота казалась неестественно плотной, почти осязаемой, как черная вата. Я включила фонарик на своем мобильном телефоне. Экран мобильника по-прежнему показывал «Нет сети», а вместо цифр времени на дисплее застыли три странных колеблющихся нуля. Но светодиод работал, прорезая мрак узким желтым лучом.

Я начала судорожно перебирать коробки. Старый тостер, завернутый в пупырчатую пленку. Набор елочных игрушек. Пыльные стопки журналов пятилетней давности. И вдруг, в самом дальнем углу, под кучей старых зимних курток, мой луч выхватил угловатый пластиковый корпус с длинной металлической антенной.

Это был старый радиоприемник моего дедушки. Тяжелый, обтянутый потертой искусственной кожей, с аналоговой шкалой частот и круглыми пластиковыми ручками. Настоящий, механический прибор, собранный задолго до того, как мир вокруг меня начал разваливаться на куски.

Я вытащила его за ручку. Он был удивительно тяжелым, словно внутри него находился не пластик и платы, а кусок цельного свинца. Я села прямо на пыльный пол, прижала приемник к коленям и крутанула ручку включения.

Раздался громкий, отчетливый щелчок.

Из динамика мгновенно вырвалось яростное, грязное шипение статического треска. Белый шум. От этого внезапного звука у меня перехватило дыхание, и я испуганно прикрыла динамик ладонью, боясь, что Артур услышит. Но с кухни по-прежнему доносился все тот же ритмичный, неизменный стук ножа.

Дрожащими пальцами я начала медленно вращать колесико настройки, перемещая красную пластиковую стрелку по шкале мегагерц. Каждое движение отзывалось свистом, хрипом и воем пустых частот. Никакой музыки. Никаких голосов дикторов. Никаких местных новостей. Только бесконечный, бездушный шторм радиопомех.

Я почти отчаялась, когда стрелка замерла где-то на границе средних волн. Шипение вдруг стало тише, глубже, словно радио волна пробивалась сквозь толщу воды. И из динамика донесся звук.

Это был не человеческий голос. Это был ритм.

«Тук… тук… тук…»

Низкий, глухой, размеренный стук. Он повторялся с идеальными интервалами в одну секунду. Я замерла, боясь пошевелиться, и прижала ухо ближе к пыльной сеточке динамика. Звук был невероятно знакомым. Это был стук человеческого сердца. Но он не был живым — он звучал так, словно его транслировали через медицинский монитор в палате интенсивной терапии.

Вдруг стук прервался длинным, протяжным, пищащим звуком — тем самым, который издает аппарат ИВЛ, когда у пациента останавливается сердце. Прямая линия.

У меня внутри всё заледенело. Из динамика, сквозь этот мертвый писк, прорвался далекий, едва различимый шепот. Мужской голос, искаженный тысячами километров помех, звал кого-то:— …Рита… ты слышишь меня?.. Пульс падает… Рита, не уходи… держись за…

Слово оборвалось. Радиоприемник в моих руках внезапно стал обжигающе горячим. Я вскрикнула и отдернула руки. Пластиковый корпус дедушкиного радио прямо на моих глазах начал плавиться, деформироваться и оседать на пол, превращаясь в ту самую густую, ядовито-серую субстанцию, которую я ночью смывала в раковину. Металлическая антенна бессильно согнулась и растворилась в серой жиже без малейшего звука.

Через секунду на полу кладовой не осталось ничего, кроме сухого пятна пыли. Как будто никакого прибора никогда не существовало.

— Нашла что-нибудь интересное, родная? — мягкий, тихий голос раздался прямо над моей головой.

Я резко подняла глаза. Артур стоял в дверном проеме кладовой, полностью блокируя своим телом единственный выход. Он смотрел на меня сверху вниз, и в темноте его расширенные черные зрачки казались абсолютно круглыми, заполняющими все его лицо. В руке он держал кухонный нож, с лезвия которого медленно стекал густой, прозрачный сок порезанных овощей.

Глава 5: Манипуляция холодом

Я заставила себя не смотреть на кухонный нож в его руке. Это было трудно — массивное, идеально заточенное лезвие из тусклой нержавеющей стали притягивало взгляд, словно магнит. По металлу медленно, тягуче стекал густой, прозрачный сок порезанных овощей. Он падал на деревянный порог кладовой с едва слышным, тяжелым шлепком. Каждая клетка моего тела требовала сжаться в комок, закричать, броситься вглубь спасительной темноты завала из старых курток, но разум, обожженный только что услышанным мертвым писком из радио, скомандовал: «Притворяйся. Твоя единственная защита — это ее полное отсутствие».

Я поднялась с пыльного пола, демонстративно отряхивая колени, и обхватила себя руками за плечи. Мои зубы застучали — на этот раз совершенно искренне, без капли актерской игры. Холод, исходивший от Артура, больше не был просто температурным явлением. Он ощущался как плотная, физическая субстанция, заполнившая узкий дверной проем.

— Артур, мне… мне стало очень холодно, — мой голос дрожал, срываясь на неестественно высокие ноты. Я надеялась, что он спишет эту дрожь на мою прогрессирующую болезнь, на сломленную психику. — Наверху, в спальне, просто ледник. И здесь тоже. Прости, я… я просто спустилась в кладовую, чтобы найти свои старые зимние куртки или какое-нибудь теплое одеяло. Наш термостат опять сломался? Ты не мог бы прибавить отопление?

Я сделала шаг вперед, целенаправленно сокращая расстояние между нами. Это был безумный, отчаянный блеф. Мне нужно было, чтобы он подошел вплотную. Мне нужно было, чтобы он увидел воротник моего кардигана. Крошечные, хрупкие кристаллы инея, которые выступили на жесткой шерстяной ткани от его ледяного присутствия в коридоре, всё еще поблескивали в слабом, угасающем луче фонарика на телефоне.

В голове лихорадочно крутилась одна мысль: если этот мир — плод моего больного воображения, как он утверждает день за днем, то мой мозг не мог сам выдумать физический холод, способный замораживать ткань внутри обитаемого, запертого дома. Мой мозг не стал бы убивать самого себя переохлаждением. Иней был настоящим. А значит, Артур — лгал.

Артур замер. Его фигура в дверном проеме казалась неестественно массивной, вырезанной из куска черного гранита. Нож в руке застыл в паре сантиметров от его бедра. Его взгляд, полностью лишенный белка и серой радужки, медленно, с пугающей механической задержкой переместился с моих глаз на воротник кардигана.

На секунду — всего на одну короткую, призрачную секунду — мне показалось, что на его безупречном, красивом лице отразился глубокий внутренний сбой. Это было похоже на то, как сложный, многоуровневый компьютерный алгоритм натыкается на неразрешимую логическую ошибку в коде и на долю секунды зацикливается, выдавая системный артефакт. Его левое веко едва заметно дернулось, а кожа на скулах натянулась так сильно, что стала похожа на тонкий, полупрозрачный пергамент. В глубине его черных глазниц что-то шевельнулось — крошечная, белая точка, которая тут же исчезла в бездне зрачка.

Затем он поднял левую руку — ту, в которой не было оружия. Его бледные, длинные пальцы, лишенные ногтевых лунок, медленно, почти нежно коснулись заиндевевшей ткани моей одежды. Под его подушечками кристаллы льда даже не подумали растаять, как это случилось бы при прикосновении любого живого человека. Они не превратились в капли воды. Они просто с сухим, хрустальным звуком осыпались мелкой белой пылью на деревянный пол, исчезая в темноте у его ног.

— Холодно? — тихо, на самом выдохе повторил он.

Он произнес это слово так, словно примерял его на себя, пытался перевести его механический, абстрактный смысл на свой собственный, чуждый язык.— Да, конечно. На улице ухудшилась погода. Циклон. Я займусь термостатом в подвале сразу после завтрака. Нам нужно поддерживать стабильную среду, Рита. Постоянство — залог твоего выздоровления.

Он сделал медленный шаг назад, плавно освобождая узкий проход из кладовой. Нож в его руке слегка качнулся по дуге, и прозрачный, липкий сок овощей упал на полированный паркет коридора. Я скользнула мимо него, стараясь не коснуться его плечом, но даже через плотную шерсть кардигана почувствовала, как от его тела веет той самой могильной, космической стужей, от которой мгновенно немеют кончики пальцев. Это был холод вакуума. Холод места, где никогда не было солнца.

— Иди к столу, Рита. Завтрак готов. Нельзя нарушать режим, — добавил он мне в спину. Его голос мгновенно перестроился, снова став идеально мягким, округлым, лишенным недавнего странного эха. — И не забудь, что после еды нас ждет доктор Хэррис. Мы проведем внеочередной сеанс по видеосвязи. Он очень беспокоится, что твоя пространственная дезориентация и отказ от препаратов мешают тебе видеть реальность. Он сказал, что если симптомы не отступят, нам придется скорректировать дозу. Или сменить локацию.

Я остановилась посреди коридора, спиной к нему, не в силах сделать следующий шаг. Слова «сменить локацию» ударили меня под дых. В его устах это звучало не как переезд в другую больницу, а как полная утилизация этого маленького, шаткого мирка, который он выстроил вокруг меня.

Доктор Хэррис. Человек в белом халате, которого я ни разу не видела лично после моей так называемой выписки из клиники. Он существовал для меня только через плоский, мерцающий экран четырнадцатидюймового ноутбука Артура. Экран, на котором изображение всегда шло с легкими, вертикальными помехами, а голос доктора — сухой, монотонный, лишенный человеческих интонаций — странно напоминал тот самый гул трансформатора, который вибрировал в груди моего мужа.

— Хорошо, Артур, — ответила я, заставляя себя говорить спокойно, ровно, послушно. — Я сейчас приду. Только вымою руки. Мне нужно смыть пыль.

Я пошла по коридору в сторону кухни, но каждый шаг отзывался в моей голове оглушительным набатом. В ушах всё еще стоял этот жуткий, ломаный звук из расплавившегося в кладовой радиоприемника: «Пульс падает… Рита, не уходи… держись за…». Кто-то там, за пределами этой серой, замерзающей, фальшивой коробки, отчаянно пытался удержать меня на краю настоящей жизни. Они боролись за меня в какой-то реальной больнице, пока существо, называющее себя моим мужем, методично и ласково заталкивало меня в могилу, заставляя поверить в собственное безумие.

Я вошла на кухню. На столе уже стояли две тарелки. На них лежали идеально ровные, глянцевые дольки томатов и огурцов, политые маслом. Но у этой еды не было запаха. Вообще. Я приблизила лицо к тарелке — пахло только стерильной чистотой и лавандовым освежителем воздуха, который Артур распылял по всему дому.

Я посмотрела на окно. За стеклом серая масса тумана подобралась еще ближе. Она уже лежала на подоконнике с наружной стороны, медленно, бесшумно наваливаясь на толстые стекла, словно пыталась выдавить их внутрь комнаты. Границы нашего мира сжимались с каждым часом, и сеанс с доктором Хэррисом, судя по всему, должен был стать точкой невозврата. Либо я найду способ пробить эту стену лжи, либо этот дом сотрется окончательно, похоронив меня внутри чужого, ледяного разума.