Комната заполнилась смехом, объятиями и шутками. Эмира сунула нос в браслет и улыбнувшись, сказала:

– Вот теперь вы меня точно заселите в счастье.

И когда уже все собрались за столом, Кросс повернулся к матери, достал небольшой, обитый бархатом футляр и поднёс ей:

– А это тебе, госпожа Эмира.

Она открыла коробочку и замерла. Внутри лежала тонкая брошь в форме жасмина, усыпанная россыпью бриллиантов. Камень сверкал мягко, вбирая в себя свет очага.

– Брошь… – прошептала она. – Жасмин…

– Цветок, который всегда напоминал мне о тебе, мама, – сказал Кросс. – Стойкий, нежный и упрямый.

Её пальцы слегка задрожали, и тогда он достал второй подарок, флакон духов с тонкой гравировкой: «Jasmina Noire».

– А это, чтобы запах твоей молодости всегда был рядом.

Эмира прижала брошь к груди, потом вдохнула аромат духов, и её глаза засияли сквозь слёзы.

– Ты всё помнишь… – прошептала она со счастливой улыбкой.

– Я ничего не забываю, – ответил он тихо и тоже улыбнулся.

За ужином, когда Кросс передохнул после долгого перелёта уже, все сидели в кругу. Над столом витало ощущение уюта и крепости семьи, как подтверждение нерушимой основы.

– А помнишь, как мы с тобой спёрли у отца старую винтовку? – спросил Кенан, держа бокал.

– Это ты её спёр! – возразил Кросс. – А я тебя прикрывал.

– Прикрывал?! Ты орал на весь лес, что мы будем стрелять в ведьм!

– Это был научный эксперимент!

– Ты разбил мне бровь прикладом!

– Не специально. Я просто хотел тебя обнять резко.

– Прикладом?!

Отец вмешался, отхлебнув глоток вина:

– А я тогда думал, что винтовку украли соседи. Хотел вызывать полицию. – Вот теперь и узнал правду. Отлично, через двадцать лет. Ну ничего, у меня ещё остались связи, могу посадить вас на пару суток ради профилактики.

Мать только качала головой и ворчала, перебирая салфетки.

– Опять вы двое. Вечно один зачинщик, другой прикрытие. Ничего не изменилось.

– Конечно, – ухмыльнулся Кросс. – Просто теперь масштабы другие.

Дети бегали по дому, Эсма принесла яблочный пирог, Эмира вернулась к духам и, как школьница, наносила чуть на запястье и вдыхала.

– Так идеально подошёл этот аромат… Кросс, ты всё ещё мой мальчик.

Он молча посмотрел на неё взглядом, в котором было больше благодарности, чем можно было выразить словами.

Тем временем вино лилось легко за разговорами. Стояла теплота неимоверная, возникающая только в таком доме, где все когда-то росли в одних и тех же носках. Они смеялись, перебивая друг друга, а старые истории всплывали сами, словно из-под подушки, ожидавшие своего момента.

Отец подлил себе вина, откинулся назад, посмотрел на двух своих сыновей и вдруг сказал:

– Знаете, что я больше всего вспоминаю? Как мы с вами, по ночам, уходили через сарай, чтобы мать не заметила.

Эмира уже закатывала глаза.

– Опять начинается…

– Не перебивай, это история важная.

Он указал ложкой на Кросса и Кенана.

– Эти два волчонка шли по пятам. Мы брали старую двустволку, термос с горячительным, который я маскировал под «просто чай», и шли в лес. Сидели у костра. Учились молчать и думать.

– И пить, – вставил Кенан.

– По капле! – поднял палец Исмаил. – Только чтобы согреться.

– Мне было четырнадцать! – воскликнул Кенан.

– А ты уже тогда мечтал быть фермером, – фыркнул Кросс. – Пытался приручить ежа.

– И что? Он почти слушался!

– Он укусил тебя за палец!

– Потому что ты пнул его норку!

– Я вас двоих в ту ночь чуть в болоте не оставила, – пробормотала Эмира. – Вернулись, воняли костром, ружьё в грязи, пальцы в бинтах.

– Зато счастливыми были, – сказал отец и налил ещё вина. – Понимаешь, сын, иногда важно не то, что ты сделал, а то, с кем ты это делал. Вот и всё.

Он поднял бокал.

– За тех, кто сидел у костра!

– И за тех, кто прятал всё это от мамы, – добавил Кросс.

– Ну это мы не обсуждаем, – произнёс Кенан. – У нас с тобой официальный сговор.

– Официальный сговор закончится, как только внуки начнут повторять за вами, – бросила мать, но без злости. – И тогда посмотрим, как вы запоёте.

– А мы будем их покрывать, – сказал Кросс. – И давать по капле. Всё как положено.

Ужин продолжался ещё долго. За окном опустился вечер, по стеклу ползла влага, а в доме привычные запахи перемешались с ароматами духов. И внутри… как будто всё на своих местах. Каждый в своей роли. Каждый любим. Даже заяц, который теперь сидел в рюкзаке и никого не кусал.

И уже позже, когда в доме стих шум, и оставалась только тёплая вязкость огня в камине, отец с сыном сели за шахматы. На этот раз они прибыли из Праги.

– Шахматы… – голос Исмаила потянулся нотой восхищения. – Это что, буковый корень?

– И орех. Каждая фигура ручная работа. Из Праги.

– Ты… с ума сошёл, сын.

– Разрешаю проигрывать на них только мне.

Они играли молча. В умиротворение врезались лишь щелчки фигур, идущих по знакомым маршрутам и дым трубки.

– Ты что-то задумал, – тихо бросил отец.

– Просто приехал.

– Не ври. Ты никогда не приезжаешь просто так. Что-то случилось?

Кросс улыбнулся.

– Ничего плохого.

– Я же чувствую.

– Да брось.

– Ты задумчивый…

– Я взрослею.

– Чушь. Говори.

Он откинулся на спинку.

– Я хочу уехать. На год. Может, больше. В глушь. Снять какой-нибудь домик, отдалиться от мегаполиса на время.

– Это из-за женщины?

– Нет.

– Из-за работы?

– Тоже нет.

– Тогда из-за себя?

Кросс потянул с ответом.

– Хочется… простоты и не более.

– Ты что-то натворил? Долги? Враги?

– Нет. Клянусь.

– Не врёшь?

– Никогда бы не стал.

Отец вздохнул, посмотрел на огонь в камине.

– Я тебя понимаю. Даже завидую. Но знай, если что, я подниму всех.

– Знаю.

– Тогда езжай. Но возвращайся.

– Обязательно.

Партия закончилась вничью. И это была первая ничья за всю их жизнь.

Каждое утро в этом доме напоминало праздник. Не было фейерверков и фанфар, но всё было таким стоящим, семейным и тёплым. И центр этой вселенной звался Кросс Бегович.

Эмира, его мать, словно включалась в режим торжества с первых минут рассвета. Вместе с Эсмой и ещё одной помощницей они хлопотали на кухне так, как будто сегодня на ужин ожидали самого президента.

Бедный мальчик… думала она, замешивая тесто и кивая себе под нос. Вечно же питается этим своим фастфудом там, в своей Америке. Да что они там едят вообще? Коробки, бумага и разогретое нечто. Вот пусть теперь поест как человек. Нормальную еду, домашнюю. Нашу.

А еды было, как на свадьбе. Пироги, мясо, овощи в соусе, супы, компоты, выпечка. Казалось, что за эти уже три дня Кросс набрал не только пару кило, но и чувство вкуса к нормальной, родной жизни. Кенан в свою очередь, качал головой каждый раз, когда приносили очередное блюдо. Хотя сам по случаю, как-то закатил и барбекю. Устроив под навесом жаровню. Ароматы с дымком поднимались ввысь и неслись во всю округу. К пиру присоединились и близкие соседи, мужики не отходя от костра поедали жаренные кусочки мяса запивая, кто виски, кто вином. Женщины с детьми праздновали приезд славного сына семьи Бегович, в доме. Смех, разговоры заполняли всё пространство.

Тем не менее, Кенан возмущался:

– Да вы его закормите, – говорил он с ухмылкой. – Он потом в Америку не улетит, потому что не влезет в кресло.

Но в глубине души был доволен, так как этот пир предназначался не только для Кросса, за столом были все. И он сам и Эсма, и дети. Он даже шутил:

– Ну хотя, пусть почаще приезжает, глядишь, и я потолстею хоть немного от счастья.

На что его жена, прищурившись, бросала в его сторону ложку:

– Исхудал, бедный, не кормят тебя, да? Сколько ты кило весишь?!

– Сто двадцать.

Все смеялись. А Кросс чувствовал себя не просто комфортно, а счастливо. Он отдыхал. Всем собой, мозгами, спиной, грудью. Не думал, не планировал, не защищался. Он был среди своих. И это чувство впитывалось в него, как запах свежего хлеба в стенах старого дома. Иногда даже мелькала опасная мысль: а может… остаться? Зачем всё то? Деньги, сделки, амбиции. Здесь ведь всё просто. И чисто.

Эти ароматы дома, родной земли, тёплого хлеба на столе, и всего, что словами не передать, вызывало щемящее чувство, возвращая в детство в лет десять, и мама снова зовёт ужинать. Ведь здесь не нужно было объяснять, кто ты, почему говоришь таким тоном или почему молчишь. Здесь один взгляд матери мог сделать день светлее.

И ещё были дети. Трое племянников и маленькая Сельма. Вся эта четвёрка считала, что Кросс пришёл в этот мир исключительно ради них. Он играл с мальчишками в футбол прямо во дворе. Снег лежал плотным ковром, воздух был сухой и свежий, а мяч то и дело зарывался в сугробы. Но это только веселило. Бегали, падали, визжали, устраивали голы с перекладинами из ведра и лопаты. Кросс смеялся с ними до слёз.

А потом Сельма серьёзная такая, в вязаной шапке с ушами, тащила его лепить снеговика. Они слепили кривенького, но такого доброго, с морковкой вместо носа, двумя пуговицами от пальто и варежками, которые, конечно, потом пришлось отмывать. Кросс повязал ему на шею свой старый шарф и сказал:

– Ну всё. Теперь точно семья в сборе.

Малышка хлопала в ладоши и смеялась. А он смотрел на неё и чувствовал, настоящее счастье. Без условий и без подвоха. Такое… до глубины сердца.

Он даже не заметил, как растворился в этом ритме. Как исчез контроль. Как плечи стали ниже, а голос мягче. Всего за пару дней. Это было новое состояние, полное и безусловное присутствие. От него ничего не требовалось, быть сильным, успешным и готовым ко всему, только быть. И впитывать… Дом. Родные. Хлеб. Снег. Шарфик на снеговике.