Я спрыгиваю с подоконника, открывая глаза и бегу, босиком, через свежую траву, к кусту акации. Там аппетитными ровными рядами флейт висят стручки.

Я прикасаюсь к ним подушечками пальцев, чтобы уловить тот миг, когда они устремятся ко мне. Снова наощупь выбираю самый упругий и спелый плод. Аккуратно, останавливая время, тонким ногтем проникаю внутрь и провожу чуть заметно вдоль… «вжих» и мягким пальцем освобождаю стручок от горошин.

Теперь нужно чуть откусить, медленно и бережно, с обоих концов. Свистеть на стручке акации, что может быть прекраснее в это жаркое подростковое утро?

***

Это трагичное событие в моей жизни.

После неожиданного увольнения тренера нам в наставницы поставили одну из наших же участниц труппы. Это восемнадцатилетняя девчонка, которая издевается над нами. Мы уходим с моей подругой. Стали бегать по утрам по несколько кварталов перед тем, как пойти в школу на занятия. Я растолстела и при росте 162 см вешу пятьдесят кг.

Очень сложный период моей подростковой жизни начинается дальше. Параллельно разворачиваю момент ожидания писем от Вадима с одновременным участием в моей жизни мальчишек.

Однажды на пробежке мы с подругой пробегали мимо телефонной будки и я забежала в нее, дурачась. И увидела пять цифр. Пальцы сами потянулись к трубке, нарыли в кармане двухкопеечную монетку и набрали номер. Женский сонный голос ответил мне «Алло» и я тут же спросила Костю (так было написано под цифрами).

Мне сказали, что Костя еще спит, а я пшикнула от удовольствия и собственной наглости, и положила трубку. Мы побежали дальше, но на следующее утро я снова проделала то же самое.

В этот раз женский голос позвал Костю. Мы познакомились. Оказались из одной школы, только он на два года старше меня.

Он был прост и сразу сказал об этом, а я не раскололась в своем возрасте (мне на тот момент тринадцать) и продолжала названивать ему во время пробежки каждое утро.

Оставалась таинственной незнакомкой из его школы. Меня это очень забавляло. Я высчитала его. Смотрела за ним. Как он двигается, как общается с ребятами из своего класса.

Честно, на сегодня даже не вспомню, чем закончилась эта история.

***

Помню одну зиму.

Дверь в цирковую студию я захлопнула снаружи своей бескомпромиссностью и гневом (в гневе я до сих пор невыносима и ужасна).

Тогда это усугубилось тем, что непереносимые чувства оставались внутри. Они пытались успокоиться в этом тесном пространстве, но тщетно. Бурление сопровождалось несуразными выбросами в семью, на подружек и тех, кто случайно оказывались рядом.

Было ощущение, что я не могла управлять своим гневом и совершала дурацкие поступки. Могла замкнуться и уйти в себя, зажимая свои и без того неразделенные чувства.

С какого-то момента я начала бесконечно есть.

И вот одной многоснежной зимой я очутилась в просторном зале, по периметру увешанном зеркалами с танцевальными перилами. Помню много женщин, катушечный магнитофон и себя, одиноко сидящую на длинной пустой скамейке у выхода, почти у самой двери. И маму в красивом польском купальнике. Для занятий аэробикой.

И себя, обреченно идущую за ней.

Туда и обратно.

Всю зиму продолжались эти движения, пока в последней для себя обратной дороге я не услышала разговор мамы с ее подругой (они вместе ходили на аэробику):

– Почему ты дочку с собой берешь? Она стесняется присоединиться к группе? – спросила маму тетя Тамара.

– Да нет. Я ей и не предлагала. Беру потому, что Толя замучил меня своей ревностью, – неожиданно услышала мамино признание.

Мне стало так больно. Я сжалась, остановила в себе гнев и задержала дыхание. Пыталась идти медленнее, но мой слух идеально доносил их бурно мчащийся диалог:

– Так как тебя не ревновать, Людочка? Вон шубку какую купила, ни у кого такой нет. Ты в ней как куколка. Выглядишь шикарно. Наши мужчины в цехе с ума от тебя сходят, – продолжает мамина подруга.

– Тише-тише! Еще услышит… ты ведь знаешь, я глазками только пострелять да Толю подразнить.

…Позже мама не понимала, почему я заболела. Перед занятием по аэробике. Еще пару раз она уходила туда одна, а потом бросила.

И я еще многие годы оставалась буфером, об который по очереди бились то мама, то папа. Мне казалось, они разорвут меня от своего перетягивания. Но и мысли, чтобы выйти из этого, оставив их вдвоем, у меня не возникало.

***

Поезд.

Мы возвращаемся из белоночного Ленинграда домой. Впервые этим летом 1988 года я услышу Юру Шатунова.

Из ресторанного радио. Качаюсь на верхней полке, снизу Анна, 80 лет. Она не пожилой человек. Не бабуля. У нее есть карманный магнитофон и она слушает заграничные записи. Носит туфли на липках (липучках), очень модные (я бы сама от таких не отказалась). Снабжает меня конфетами и лимонадом, шоколадом и семечками.

Через несколько суток ночью наша станция.

Железорудная. Мы еле успеваем спустить на платформу наши тринадцать сумок, как поезд трогается. И Анна бежит в моей шляпке (которую мама купила для меня в Ленинграде).

Улыбается и машет мне ею. Бирюзово – пудровой, накрахмаленной и имеющей идеальную форму королевской крови. Шляпка возвращается ко мне.

Я надеваю ее и гордо иду, сгибаясь под тонным багажом. Зато королева….

А наутро от сестры я узнала, что Вадик приехал. Дневниковые буквы того времени пестрят подростковыми максимально трагичными фразами:

«… и еще он закурил.

И это самая ужасная новость для меня. Я очень разозлилась и сама подошла к нему. Они с пацанами сидели в швейке (швейная фабрика). Я на ходу позвала его. Он посмотрел на пацанов и пошел ко мне. А во мне просто закипела ненависть. Стоит около меня, молчит и глазами хлопает. Я, вообще, разозлилась, говорю: «И, все-таки, ты идиот». Развернулась и ушла.

И потом иду, и мне его так жалко стало. И стыдно. Что первая написала ему. Первая подошла. У меня слезы на глазах. Что он так слушает своих друзей, что ради них готов на все. Даже курить. Зачем он с ними связался? Надо вытаскивать его оттуда.

Страдаю. Жду. Верю, что придет.

«Подойти к нему или быть гордой?… Я люблю его и страдаю. Почему он меня не любит? А я люблю его больше жизни. Господи, ну почему он такой красивый??? Все, Вадик у меня последний в жизни. Я больше не буду дружить ни с кем. Я люблю и буду любить только его. Пускай он любит другую, но я не изменю».

…До сих пор бумага хранит размашистым почерком мои подростковые эмоции максималиста. Все или ничего…

А назавтра нам организуют встречу (по моей просьбе).

Он встанет, такой блатной. А я говорю:

«Здравствуй.. вот видишь. Первой пришлось сказать Здравствуй. Мне стыдно и обидно, что первая написала письмо, что первая подошла к тебе, поздоровалась. Ты здесь уже почти неделю»

Он: «Ну раз обидно, зачем говорить?»

Я: «Говорю это, потому что ты мне очень нравишься и я люблю тебя»

Он: «Ясно…..» (я ненавижу это слово до сих пор)

Я: «Зачем ты связался с этой компанией?»

Он: «С какой?»

Я: «С самой обыкновенной»

Он: «Это не компания, а мои друзья»

Я: «Да… друзья тебя хоть чему научат. Уже научили… курить…. материться»

Ухмыльнувшись, он ответил, глядя мне прямо в глаза:

«А я уже умел…. все это делать»

Я: «Ну ты и дурак»

Он: «Ты все сказала? Тогда, пока»

…Меня догнали его друзья. Усадили в центр и провели «свадебную» церемонию, надев кольца (из ромашек). После, мы слушали магнитофон и домой я пришла почти в полночь.

А утром он пришел во двор (в голубой рубашке с белым воротничком, в белых кроссовках и трико, симпотный пацан), позвал меня гулять и притащил бумажный кулек с пряниками. Угощал меня и детвору.

Я вынесла магнитофон и было чертовски весело. А после обеда мы всей толпой утащились на аттракционы. Катались наперегонки по Тоболу на катамаранах. День закончился просто чудесно…

Возвращаясь к той себе сегодня, мне становится грустно, но я улыбаюсь. Мне нужно было это пройти…

***

Наутро я уезду в трудовой лагерь с Надюхой.

«Мы работаем по четыре часа, пропалывая овощные километровые полосы. После ходим купаться на речку.

Познакомились с парнями из села «Красный партизан». Однажды среди смены приехала мама. Привезла ягоды в больших стеклянных банках, лимонад, печенье, конфеты, кеды и сережки «ежики». (Мое внутреннее зрение и сегодня возвращает мне их обратно: снова цвет пыльных облаков, марсианские шарики с летящими острыми молниями).

Этим летом я заработала первые в своей жизни тридцать рублей. Пять из них я взяла себе, а остальные отдала маме»

А глубокой осенью я столкнулась с детской смертью. Умер племянник (новорожденный сынишка моего двоюродного брата) Это для меня стало непереносимым горем. Просто необъятным.

Я плачу наедине с вечером. У меня истерика. Посреди комнаты стоит кукольный гробик. Меня усаживают рядом на стул. Все сидят возле мертвого мальчика. А я впервые в жизни вижу младенца так близко. Бездыханного малыша семи дней жизни. Ромка.

Он был долгожданным и любимым. Но кто-то из медицинского персонала забыл закрыть форточку после проветривания и два младенца умерли тем вечером. Наш Ромка и чья-то девочка…

Запеленутый туго, в крошечном чепчике, белоснежный ангел. Он такой красивый. Я не могу прийти в себя. Сначала вздрагиваю. После, пускаюсь в рыдания. Плечи ходят ходуном и я не могу впустить в себя воздух. Я помню свою коричневую вязаную кофту с воротником «лодочка». Она до конца сохраняла этот запах смерти. Смерти маленького мальчика.

И я не могла ее носить больше.

После этого трагического события полгода моей жизни стали совсем критическими. Я мало хорошего думала о себе. Мне важно было знать, что у меня скверный характер. Я на всех кричала, перестала быть общительной. Стала дерганой и психованной. Папа называл меня не иначе как «грубиянка»…

С глубокой осени до самого лета я отталкивала своих близких. Мне реально верилось, что я никого не люблю. От этого много плакала и грубила. Перестала общаться со сверстниками и мама стала называть меня «нелюдимая».

Когда в наш дом приходили гости, я садилась за книгу или начинала делать уроки. И не могла ничего поделать с этим убеганием от людей. Если бы тогда, как сейчас, я понимала, что это мое горе побуждает так вести себя, мне было бы легче.

Но в четырнадцать лет я думала, что со мной все плохо и виной тому я сама…

За эти полгода мама уезжала на Урал. Надолго. Болел ее отец. Мой дедушка. Позже, его похоронили.

Ближе к весне я познакомилась на аттракционах с Димкой, его забирали в армию. Он дал номер своего домашнего телефона и я успела поменять его на свой адрес. Позже он написал мне письмо из воинской части. А в апреле я позвонила узнать, что он пишет родителям, но мужской голос глухо сказал: «Дима погиб…»…

Все рушилось тогда в 1989 году…

Но именно в то лето я стала чувствовать себя девушкой. Вытянулась в росте. Округлости стали совсем заметными везде. Моя тетка (жена моего родного дяди) доставала меня своими, сквозь зубы пророненными, фразами:

«Ну и дылда ты выросла, и кто тебя замуж только возьмет? (мой рост был 165) … сисек – то совсем нет, а лифчик не забыла надеть?… Ну и куда такой сарафан. Только задницу прикрывает?»

Мне неприятно, но я долго остаюсь наивной и верю в лучшее и доброе в людях. Потому принимаю на веру все, что говорят о моей внешности. Свой рост я стала складывать как могла. Маленькую грудь прятать свернувшимися сутулыми плечиками. А, чтобы не было видно лифчика, накидывать на себя мужские рубашки.