Записки о путешествии ссыльного председателя Петросовета до Березова и побеге оттуда. За что автора - самого радикального и известного в народе деятеля 1905-ого года - сослали можно узнать из других его сочинений. "Туда и обратно" читается как журналисткое исследование неизведанной сибирской жизни, смешанное с триллером - не настигнет ли погоня?
Побег обычным путем - по тракту, с остановками на станциях был опасен встречами с местной администрацией. Поэтому Троцкий с помощью купца в Березове нанимает оленьего ямщика-зырянина и едет дикими местами, ночуя в юртах, у остяков и вогулов. У них свой язык (ямщик переводит). В отличии от русских поселенцев, они ведать не ведают о революции. Троцкий для них чудесное существо из иного мира, приятное тем, что угощает конфетами, папиросами и может подарить что-нибудь диковинное, если попросить.
Мои столовые принадлежности, мои ножницы, мои чулки, одеяло в кошеве, всё вызывало восторг изумления. При виде каждой новой вещи все крякали. Для справки я развернул пред собою карту Тобольской губернии и прочитал вслух имена всех соседних юрт и речек. Они слушали, разиня рты, и когда я кончил, хором заявили, как перевёл Никифор, что всё совершенно верно. У меня не оказалось мелочи, и в благодарность за кров и очаг я дал всем мужчинам и бабам по три папиросы и по конфете. Все были довольны.
Старушка-остячка, менее безобразная, чем другие, и очень бойкая, буквально влюбилась в меня, т. е. собственно во все мои вещи. И по улыбке её видно было, что чувство её – совершенно бескорыстное восхищение явлениями другого мира. Она помогла мне укрыть ноги одеялом, после чего мы с ней очень мило простились за руки, и каждый сказал несколько приятных слов на своем языке.
Время было усаживаться на нарты. Вогулы окружили нас на дворе с зажжённой свечой, которую я, по их просьбе, подарил им. Было так тихо, что свеча не тухла. Мы много раз прощались, какой-то молодой остяк даже сделал попытку поцеловать мою руку.
Жизнь в юртах с пьянством и тифом (в Березове все обсуждают, как у остяков умирал молодой купец, но лечить их никто не пытается) поражает цивилизованного человека своей дикоcтью. Троцкий описывает ее простыми словами, подмечая детали, без выражений ужаса, но с пониманием и сочувствием к людям. Возможно, это связано с тем, что он сам вырос в крестьянской семье, где лишь половина детей дожила до сознательного возраста.
При этом ямщик Никифор* видит в нем русского 'субьекта', последнее слово у него означает некоторое почтение к державным хозяевам; остяки и вогулы субьектами не зовутся. Также Никифор путает 'политика' (политического ссыльного), с 'полицией':
– Мне то ничего, – сказал я, – нас уж не догонят. Не вышло бы только чего, когда вы вернётесь…
– А чего выйдет? Я скажу: мое дело возить, я ямщик. Кто он – купец или политик, на лбу тоже у ихнего брата не написано. Ты – полиция, ты гляди! Я – ямщик, я вожу. Правильно?
– Правильно.
Никифор выбился в люди благодаря собственной хитрости - помогал купцам в их махинациях, но немалые вознаграждения сразу пропивал. Зная это, Троцкий с самого начала решает держать ямщика в строгости, тот же норовит обмануть седока и остановиться в юртах "выпить чаю".
Более необычно отношение к автору купца Никиты Серапионовича. Обременный семьей житель Березова, рискует всем, организуя побег революционера, чья политическая программа не обещала купцам ничего хорошего.
На другой день выехать оказалось, однако, невозможно. Никифор оленей не привёл, – и где он, и что с ним, – неизвестно. Никита Серапионович чувствовал себя очень смущённым.
– Да вы не дали ли ему денег на покупку оленей? – спросил я.
– Ну, что вы!.. Кажись, я тоже не мальчик. Я ему только пять рублей задатку дал, да и то при жене. Вот погодите, я к нему сегодня опять съезжу…
Выехал я на третий день, 18 февраля. Утром явился в больницу Никита Серапионович и, улучив удобную минуту, когда в моей комнате никого не было, решительно сказал:
– Сегодня в одиннадцать часов ночи незаметно приходите ко мне. В двенадцать решено выехать. Мои все чада и домочадцы сегодня на спектакль уйдут, я один дома останусь. У меня переоденетесь, поужинаете, я вас на своей лошади в лес свезу. Никифор нас там уже будет дожидаться. Он вас горой увезёт: вчера, говорит, две остяцкие нарты след проложили.
– Это окончательно? – спросил я с сомнением.
– Решительно и окончательно!
Удивляет сама атмосфера березовской жизни - по вечерам буквально все собираются на самодеятельные спектакли по Чехову. Исправник, ответственный перед властями за побеги ссыльных, наивно желает разместить Троцкого с товарищами у себя...
Помещение казармы было переполнено. На потолке висели три большие лампы, по бокам горели свечи, укреплённые на штыках. Три музыканта жались у самой сцены. Передний ряд был занят администрацией, дальше сидели купцы в перемешку с политическими, задние ряды были заняты народом попроще: приказчиками, мещанами, молодежью. У обеих стен стояли солдаты. На сцене уже шёл чеховский «Медведь». Толстый, высокий и добродушный фельдшер Антон Иванович изображал «медведя». Жена врача играла прекрасную соседку. Сам врач шипел из-под будки в качестве суфлёра. Потом опустился искусно разрисованный занавес, и все аплодировали.
В антракте политические собрались в одну группу и делились последними новостями. «Говорят, исправник очень жалеет, что семейных депутатов не оставили в Берёзове». – «Исправник, между прочим, сказал, что отсюда побег невозможен». – «Ну, это он преувеличивает, возражает кто-то: везут же сюда, значит можно проехать и обратно».
Три музыканта умолкли, поднялся занавес. Играли «Трагика поневоле», драму дачного мужа. В чесунчевом пиджаке и соломенной шляпе больничный смотритель из военных фельдшеров изображал мужа дачника – в феврале, у полярного круга.
Проблески живой радости, человечности очень украшают текст. Его писал молодой революционер, еще не вполне готовый разделить все на свете на "их" и "наше". С трогательным вниманием он пишет о матерях и детях, сочувствует семейным ямщикам - своим провожатым.
Остячка накормила мальчика, умыла его, потом вытерла тонкими древесными стружками, одела и отпустила из чума. Я удивлялся той нежности, какую она проявляла к ребёнку. Теперь она сидит за работой: шьёт малицу из оленьих шкур оленьими жилами. Работа не только прочная, но и несомненно изящная. Весь борт украшен узорами из кусочков белого и тёмного оленьего меха. В каждый шов пропущена полоска красной ткани. На всех членах семьи пимы, малицы, гуси* домашней женской работы. Сколько тут положено адского труда!
Минутами мне невыразимо странно думать, что это я, именно я, а не кто другой, затерялся среди этих необъятных пустынных пространств. Эти две нарты, эти семь оленей и эти два человека – всё это движется вперёд ради меня. Два человека, взрослых, семейных, оставили свои дома и переносят все трудности этого пути, потому что это нужно кому-то третьему, чужому и чуждому им обоим.
Вероятно, особенно чуткое отношение к семье можно объяснить обстоятельствами Троцкого в то время - отправлясь в ссылку, он оставляет жену на последнем месяце беременности. Его счастливый побег избавил женщину с младенцем от путешествия в Обдорск по 40-градусному морозу, через зараженные тифом деревни.
* Автор изменил имена всех людей, помогавших ему в побеге.
* Гусь - меховая накидка у сибирских народов.