Отзывы на книги автора «Лев Троцкий»

Очень и очень хорошо. Весьма интересно, а по литературному уровню никак не хуже "Истории моего современника" Короленко. У пламенного певца мировой революции безусловно был серьезный литературный талант. Детство-отрочество-юность, мне кажется, в одном ряду с лучшим, что написано на эту тему в мире. При этом жизнь в том его окружении совсем не похожа на описания, которые читал ранее.

В тот период ничего революционного в герое не просматривается - жизнь в патриархальной, довольно зажиточной крестьянской семье, которая пробилась к определенному благополучию,вытягивая из себя все жилы. Отсюда довольно сухие внутрисемейные отношения, но без всякой злобы к ближним, правда и без особой теплоты - родители элементарно слишком выматывались на своей крестьянской каторге. Самому Троцкому тащить этот воз уже не довелось, но он вполне сознает, что это была за работа.

Обстановка вокруг  царила довольно экзотичная - его семья отчасти купила, отчасти взяла в аренду землю у армейского полковника, который начинал службу рядовым солдатом, завоевал доверие начальства и под конец службы получил в подарок огромный кусок земли. У самого у него карьера землевладельца не заладилась - сумел только выстроить большую землянку, в которой и проживал до самой смерти. В этой же землянке несколько лет жила и семья автора. Вокруг - такие же хозяева, выходцы из самых разных слоев - и дворяне, и разночинцы, часто неудачливые, полу разорившиеся и не шибко образованные.Поразило количество наемных сезонных работников - Херсонская губерния поглощала в сезон летних работ 200-300 тысяч работяг. Ехали они из под Киева, Чернигова,Полтавы... Жили на хозяйских харчах. Мужчинам платили по 40-50 рублей за сезон, женщинам 20-30. Но, насчет харчей особо не облизнешься, никакого хруста французской булки - постный борщ, каша, пшенная похлебка, все абсолютно без мяса с каплями растительного жира и так 4 месяца. Один раз из-за этого все работники заболели куриной слепотой. Местом ночлега не обеспечивали - спали прямо в поле, или в стогах.

Более поздние времена описаны слишком неровно - красочные описания жизни на воле и в ссылках, и совершенно джеклондовского побега через белое безмолвие за сотни верст с проводником-чукчей, чередуются с довольно занудными политическими рассуждениями.

Частенько идут длинные рассказы на тему политики и политической тактики, при этом люди мелькают только вскользь. Даже про жен вскользь и о том, что родились дочки - тоже вскользь. Главное - что сказал товарищ Мартов на какую-нибудь занудную тему и что ему ответил тов. Ленин, и каким устаревшим стал тов. Плеханов ... в таком роде. Куда ушла прежняя живость? А ведь в детстве и юности любил всплакнуть - плачущий большевик. Впрочем,большевиком он тогда еще не был. Изредка мелькают забавные анекдотические ситуации. Например, про гимназиста, который обеспечивал нелегальный переход австрийской границы. Троцкий с ним не сошелся по политическим вопросам и гимназист заявил, что не будет переправлять его через границу. Потом все же все обеспечил, но потребовал сообщить в центр, что в последний раз помогает политическому противнику. Ближе к Февральской революции все опять пошло живее и ярче. Эпоха Гражданской войны, Брестского мира, НЭПа - очень познавательно. Завершается книга высылкой из страны. Общее впечатление - пока пишет просто о жизни и практической работе - очень интересно, информативно и красочно, моментами даже в описаниях природы напоминает Тургенева, или Бунина. Как только переходит к политике, начинается, скажем так, не очень интересная часть и не слишком понятно - как это он, безусловно умный человек, в возрасте за 40, а всерьез рассчитывал за пару лет полностью перестроить психологию человека. При всем том, человеком он был очень ярким и необычным, большой талант. Но, лучше бы не творил революцию ...

Книга «Преданная революция», написанная, пожалуй, самым знаменитым изгнанником 20-ого века, повествует о становлении нового государства, выстроенного на костях и пепелище прошлого мира, но это взгляд не изнутри, а снаружи, поэтому он одновременно и чертовски не ангажирован, и до безобразия субъективен. Рассуждения о статистических показателях сбора пшеницы и падении производственных мощностей прерываются язвительными комментариями в сторону управленцев, ведущих пролетариат не в ту сторону, хотя та сторона, в которую самонадеянно требует двигаться сам Троцкий даже не столь же ошибочна, она просто иллюзорна.

Но «Преданную революцию» стоит читать не ради истории, которая уже давным-давно написана победителями, а ради личности Автора, обладающего поразительно выраженной дуальностью. Текст, как в письме из Простоквашино, параллельно редактируют то восторженный идеями коммунизма мечтатель Лейба Бронштейн, то жесткий и даже жестокий диктатор Лев Троцкий, что позволяет нам посмотреть на свершившееся и с позиции жертвы, искренне верящей в успех мировой революции и неотвратимость строительства коммунизма, и глазами палача, без колебаний опустившего топор на головы тех, кого он так рьяно собирался освобождать и осчастливливать.

Для неподготовленного Читателя текст будет сложноват и скучноват, но зато он позволит от перового лица взглянуть в колодец безумия революции, одержимой инфантильными идеями равенства и будущего, одинаково светлого для всех. В то, что сам Троцкий, без колебаний осуществивший «красный террор», фактически уничтожал несогласных с новым порядком, искренне верил в печальную необходимость этого жертвоприношения и действовал согласно высшим идеалам своей «религии», лично у меня сомнений нет. Лейба версии 1936 года не сожалеет о содеянном и продолжает вещать свою правду, и эта детская непосредственность жестокого радикала — наиболее вероятное объяснение того, как революция в России в принципе стала возможной.

«Кто склоняется перед совершившимся, тот не способен подготовлять будущее»

«Преданная революция» была написана в 1936 году и представляет собой анализ выступлений нового государства на внутренних сценах и международной арене. Поскольку сам Троцкий, считающий себя одним из Создателей СССР, из этого райского заповедника изгнан и находится в Норвегии, он апеллирует к открытым опубликованным данным и комментирует их на основе своих представлений о светлом будущем.

«Изделия по общему правилу тем хуже, чем ближе они к массовому потребителю», - саркастично замечает Троцкий.

«Производство башмаков составляет ныне в СССР приблизительно 0.5 пары на душу, в Германии свыше пары, во Франции полторы пары, в Соединенных Штатах около трёх пар».

Но среди этого статистического ворчливого информационного «мусора» интересны как раз комментарии Троцкого. Он будто верстает гневную рецензию на столь долго ожидаемое продолжение любимой книги, которая написана из рук вон плохо и виновен в этом, конечно, Сталин и Ко — и здесь Лев не сдерживает своей язвительности.

«Коль скоро нет классов, коль скоро грани между классами стираются (нет классов, грани между классами - которых нет — стираются)», - комментируют Троцкий интервью Сталина американскому журналисту.

«Каждое слово ошибка, а иногда и две», - продолжает он.

Вообще в этом удаленном противостоянии много личного, это не означает, что написанное ложь, а скорей определяет те рычаги, нажатие которых движет локомотив истории к пропасти. И человек с таким неуемным эго, садясь за написание книги, не может писать ее ни о чем, кроме себя. Вся биография Бронштейна, имевшая значение, прежде всего, для него самого, осталась там в 1910-20-ых годах, а позиция наблюдателя Троцкому явно не по размеру.

«В неприязненном отношении к критике со стороны большинства официальных друзей скрывается на самом деле страх не столько за хрупкость Союза, сколько за хрупкость собственных симпатии к нему», - отрезает Троцкий.

«Побочные, но крайне существенные задачи государства, осуществляющего диктатуру, состоят в том, чтобы подготовить своё собственное упразднение», - утверждает Автор.

Интересно, если бы Троцкий сумел сохранить власть, на какой год правления он стал бы готовить свое упразднение? Но обратного хода у локомотива, идущего к светлое будущее и всеобщее равенство, не предусмотрено. Да и вопрос в контексте свершившейся истории уже ответа не требует.

Идеалист. Радикал. Изгнанник

Рассуждения изгнанника об ошибках руководства столь же категоричны, насколько идеалистичны представления Троцкого о его собственных свершениях. За годы вне Царства он не только не разуверился, а наверное еще более погряз в идеалах социализма: столь же воодушевляющих, сколь недостижимых.

«Труд перестал уже быть повинностью, а остался индивидуальной потребностью. Общество не нуждается больше ни в каком принуждении; уклоняться от труда могут только больные и ненормальные особы», - верит Троцкий в собственные сказки.

«В среде нынешней советской бюрократии нет никого, кто до апреля 1917 года, и даже значительно позже, не считал бы идею диктатуры пролетариата в России фантастичной (тогда эта "фантастика" называлась... троцкизмом)», - усмехается Автор.

Вообще отдельная тема, для кого пишет Троцкий. Уж точно не для рабочих и матросов, которых он собирался вести в направлении гуманистического будущего — люди, которым советская власть с барского плеча даровала алфавит, но не право выбора книг для чтения. Нынешние его слушатели, как не забавно, те, с кем он сражался в России, русскоговорящие эмигранты, белогвардейцы, такие же изгнанники, как он — единственные, кто может понять его мысль, пробраться сквозь лексику, которая эту мысль обрамляет.

«Жизнь советского искусства - своеобразный мартиролог», - подмигивает нам Троцкий.

И если Вас не напугало слово «мартиролог», то специально для рабочего класса Лев Давидович продолжает бомбежку: сикофант, эпигон, апологет, автаркия. Обратите внимание, на дворе 1936 год, Интернет не стабилен, Гугла под рукой нет.

Чтобы как-то улучшить дикцию своей аудитории Троцкий приводит пару скороговорок:

Экспроприируя эксплуататоров!
Разбюрократить бюрократию!
Экспроприации экспроприаторов!

В общем уровень текста наглядно показывает, насколько и этот потенциальный Вождь был далек от глубинного народа, который он уничтожал во имя невероятного будущего, которое просто не могло случиться. Никогда и ни с кем.

Книга кажется неактуальной и не интересной с точки зрения истории, но она глубока и необыкновенна, если Вам нравится антропология и социология. Мир строят люди, и пока не заглянешь им в голову, трудно понять, планируют ли они использовать при строительстве светлого будущего лопату или пистолет.

Приятного чтения!

Книга «Преданная революция», написанная, пожалуй, самым знаменитым изгнанником 20-ого века, повествует о становлении нового государства, выстроенного на костях и пепелище прошлого мира, но это взгляд не изнутри, а снаружи, поэтому он одновременно и чертовски не ангажирован, и до безобразия субъективен. Рассуждения о статистических показателях сбора пшеницы и падении производственных мощностей прерываются язвительными комментариями в сторону управленцев, ведущих пролетариат не в ту сторону, хотя та сторона, в которую самонадеянно требует двигаться сам Троцкий даже не столь же ошибочна, она просто иллюзорна.

Но «Преданную революцию» стоит читать не ради истории, которая уже давным-давно написана победителями, а ради личности Автора, обладающего поразительно выраженной дуальностью. Текст, как в письме из Простоквашино, параллельно редактируют то восторженный идеями коммунизма мечтатель Лейба Бронштейн, то жесткий и даже жестокий диктатор Лев Троцкий, что позволяет нам посмотреть на свершившееся и с позиции жертвы, искренне верящей в успех мировой революции и неотвратимость строительства коммунизма, и глазами палача, без колебаний опустившего топор на головы тех, кого он так рьяно собирался освобождать и осчастливливать.

Для неподготовленного Читателя текст будет сложноват и скучноват, но зато он позволит от перового лица взглянуть в колодец безумия революции, одержимой инфантильными идеями равенства и будущего, одинаково светлого для всех. В то, что сам Троцкий, без колебаний осуществивший «красный террор», фактически уничтожал несогласных с новым порядком, искренне верил в печальную необходимость этого жертвоприношения и действовал согласно высшим идеалам своей «религии», лично у меня сомнений нет. Лейба версии 1936 года не сожалеет о содеянном и продолжает вещать свою правду, и эта детская непосредственность жестокого радикала — наиболее вероятное объяснение того, как революция в России в принципе стала возможной.

«Кто склоняется перед совершившимся, тот не способен подготовлять будущее»

«Преданная революция» была написана в 1936 году и представляет собой анализ выступлений нового государства на внутренних сценах и международной арене. Поскольку сам Троцкий, считающий себя одним из Создателей СССР, из этого райского заповедника изгнан и находится в Норвегии, он апеллирует к открытым опубликованным данным и комментирует их на основе своих представлений о светлом будущем.

«Изделия по общему правилу тем хуже, чем ближе они к массовому потребителю», - саркастично замечает Троцкий.

«Производство башмаков составляет ныне в СССР приблизительно 0.5 пары на душу, в Германии свыше пары, во Франции полторы пары, в Соединенных Штатах около трёх пар».

Но среди этого статистического ворчливого информационного «мусора» интересны как раз комментарии Троцкого. Он будто верстает гневную рецензию на столь долго ожидаемое продолжение любимой книги, которая написана из рук вон плохо и виновен в этом, конечно, Сталин и Ко — и здесь Лев не сдерживает своей язвительности.

«Коль скоро нет классов, коль скоро грани между классами стираются (нет классов, грани между классами - которых нет — стираются)», - комментируют Троцкий интервью Сталина американскому журналисту.

«Каждое слово ошибка, а иногда и две», - продолжает он.

Вообще в этом удаленном противостоянии много личного, это не означает, что написанное ложь, а скорей определяет те рычаги, нажатие которых движет локомотив истории к пропасти. И человек с таким неуемным эго, садясь за написание книги, не может писать ее ни о чем, кроме себя. Вся биография Бронштейна, имевшая значение, прежде всего, для него самого, осталась там в 1910-20-ых годах, а позиция наблюдателя Троцкому явно не по размеру.

«В неприязненном отношении к критике со стороны большинства официальных друзей скрывается на самом деле страх не столько за хрупкость Союза, сколько за хрупкость собственных симпатии к нему», - отрезает Троцкий.

«Побочные, но крайне существенные задачи государства, осуществляющего диктатуру, состоят в том, чтобы подготовить своё собственное упразднение», - утверждает Автор.

Интересно, если бы Троцкий сумел сохранить власть, на какой год правления он стал бы готовить свое упразднение? Но обратного хода у локомотива, идущего к светлое будущее и всеобщее равенство, не предусмотрено. Да и вопрос в контексте свершившейся истории уже ответа не требует.

Идеалист. Радикал. Изгнанник

Рассуждения изгнанника об ошибках руководства столь же категоричны, насколько идеалистичны представления Троцкого о его собственных свершениях. За годы вне Царства он не только не разуверился, а наверное еще более погряз в идеалах социализма: столь же воодушевляющих, сколь недостижимых.

«Труд перестал уже быть повинностью, а остался индивидуальной потребностью. Общество не нуждается больше ни в каком принуждении; уклоняться от труда могут только больные и ненормальные особы», - верит Троцкий в собственные сказки.

«В среде нынешней советской бюрократии нет никого, кто до апреля 1917 года, и даже значительно позже, не считал бы идею диктатуры пролетариата в России фантастичной (тогда эта "фантастика" называлась... троцкизмом)», - усмехается Автор.

Вообще отдельная тема, для кого пишет Троцкий. Уж точно не для рабочих и матросов, которых он собирался вести в направлении гуманистического будущего — люди, которым советская власть с барского плеча даровала алфавит, но не право выбора книг для чтения. Нынешние его слушатели, как не забавно, те, с кем он сражался в России, русскоговорящие эмигранты, белогвардейцы, такие же изгнанники, как он — единственные, кто может понять его мысль, пробраться сквозь лексику, которая эту мысль обрамляет.

«Жизнь советского искусства - своеобразный мартиролог», - подмигивает нам Троцкий.

И если Вас не напугало слово «мартиролог», то специально для рабочего класса Лев Давидович продолжает бомбежку: сикофант, эпигон, апологет, автаркия. Обратите внимание, на дворе 1936 год, Интернет не стабилен, Гугла под рукой нет.

Чтобы как-то улучшить дикцию своей аудитории Троцкий приводит пару скороговорок:

Экспроприируя эксплуататоров!
Разбюрократить бюрократию!
Экспроприации экспроприаторов!

В общем уровень текста наглядно показывает, насколько и этот потенциальный Вождь был далек от глубинного народа, который он уничтожал во имя невероятного будущего, которое просто не могло случиться. Никогда и ни с кем.

Книга кажется неактуальной и не интересной с точки зрения истории, но она глубока и необыкновенна, если Вам нравится антропология и социология. Мир строят люди, и пока не заглянешь им в голову, трудно понять, планируют ли они использовать при строительстве светлого будущего лопату или пистолет.

Приятного чтения!

Автор этой книги любил классическую литературу: цитировал рабкорам Грибоедова и Толстого, еще чаще Салтыкова-Щедрина, по части романтики был у него Генрих Гейне. При всем этом в статьях до 1917-го настойчиво требовал новых форм, и полагал, что с революцией в обществе, и сусальному золоту Симплиссимуса конец. А дальше, как в рапсодии Утесова, началось самое интересное...
Кто из революционеров в искусстве изобразит это дело в обществе? Давайте, Маяковский, поконкретнее, спуститесь с Эльбруса на землю. А вы, Пильняк, наоборот поднимитесь над вшивыми теплушками и нет, вам не в XVII век, и не к Андрею Белому, а к нам, к коммунистам.

Беда, если Пильняк и впрямь захочет быть поэтом лучины с претензиями революционера! Тут не политический ущерб, конечно, — кому придет в голову тянуть Пильняка в политику, — а самая реальная и непосредственная художественная опасность.

Художественное и политическое однако сливаются у самого автора. Говорят, что медицина это искусство когда все плохо и резистентность, политика, вероятно, когда ты революционер.

В художестве, как и в политике, — а в некоторых отношениях художество приближается к политике, политика — к художеству, ибо то и другое — искусство, — «реалист» может глядеть только под ноги себе, замечать только препятствия, минусы, ухабы, прорванные сапоги, разбитую посуду. Тогда политика будет боязлива, уклончива, оппортунистична, а художество — мелкотравчато, изъедено скептицизмом, эпизодично. Пильняк реалист. Вопрос только в масштабе его реализма. А нашему времени нужен большой масштаб.

К Маяковскому и Пильняку претензий много, но и ожидания высоки.
При этом Шкапская, пусть без Бога не до порога, зато талант неподдельный! И здесь, где не надо натянуть Пильняка на революционный глобус, у автора получается искренне, может, даже слишком.

Для Шкапской, такой органической, биологической, такой гинекологической (Шкапская — талант неподдельный!), бог — нечто вроде свахи и повитухи, т. е. с атрибутами всемогущей салопницы. И если позволена будет нота субъективизма, мы охотно признаем, что этот широкозадый бабий бог хоть и не очень импозантен, но куда симпатичнее надзвездного парового цыпленка мистической философии

Так я открыла Марию Шкапскую: трогающие своей простотой, порой протестные к большевикам стихи, и все это в рваном конструктивистком стиле. Или Глеб Успенский, писатель-народник, с его паровым цыпленком (из инкубатора). Цыпленка Троцкий вспомнит не раз применительно к Бердяеву и другим мистикам Серебряного века: что ваши идеи загробной жизни - машинная тварь, души нет, не плодятся.
Большой плюс книги: читая, узнаешь множество новых имен. Когда тебе дают четкую, последовательную и главное "так думает автор" оценку - сразу мотивирует прочесть и решить самой.
Книга переиздается не просто так: язык прекрасный, мораль, правда, революционная. Есть откровенная необъективность по идеологическим соображениям: Троцкий свято верит в обреченность эмигрантской литературы, на момент 1923-го, мол, только Алексей Толстой подает признаки жизни. Не зная конкретного писателя, порой поддаешься убеждению, но когда читала и любишь... Одно можно сказать наверное: 'Литература и революция' поклонников первого равнодушными не оставит.

Не хотят люди перемен, даже малых. Потому и происходят революции. Дотерпят до того, что накопившиеся проблемы как лавина падают на голову, ведь их не решали своевременно. Надеялись еще сотню лет прожить по обычаю, и вот результат косности: революционный взрыв. А проблем-то за столетия накопилось много: и земельный вопрос, и национальный, и рабочий, а тут еще и война. Так возникла революционная ситуация, обострение нужды и бедствий. Революция имеет свою логику, идет по нарастающей: сначала к власти идут умеренные монархисты, их сменяют республиканцы, тех крайние радикалы. Если страна технически отсталая и программу радикалов нельзя выполнить полностью, идет отлив: радикалов вытесняют бюрократы. Так было в Англии в 1640-м году, во Франции в 1793-м, так было и у нас в 1917-м. Троцкий - лидер радикалов, и все эти этапы прекрасно видит, чувствует их внутреннюю логику. Интереснейшее повествование от участника, и во многом организатора тех событий. Очень хорошо даны особенности развития России: морозы, большие пространства, рискованное земледелие, слабость городов, перевес деревни, частые войны, отсюда централизм и замедленность. Высмеяна мысль, будто войну сорвали большевики - разочарование в войне началось и без них, Россия вступила в войну как слабый партнер Антанты, взвалила непосильную ношу. Показано бессилие либералов, эсеров, меньшевиков. Прекрасно описано, как делать заговор и переворот на волне массового движения. Рассказано об идеалах, изначальных целях устроителей переворота: социальное равенство, индустриальная модернизация, создание плацдарма для мировой рабочей революции. Нет пафосной героизации: легендарный "штурм Зимнего" - всего лишь постепенное заполнение дворца группками красногвардейцев, и вытеснение юнкеров. Но автор понимает мировую значимость происходящего. Поучительное чтение.

Это трехтомное издание «Истории русской революции» от одного из виднейших ее участников я купил прошлой весной по случаю в своей любимой стоковой палатке на Курской, которая правда теперь накрылась медным тазом стараниями нового мэра. Читать начал примерно в сентябре, и т.к. читаю теперь только в метро, то закончил вот лишь вчера.

Из произведений Троцкого до этого момента я читал только «Сталина», и уже тогда меня поразила его стиль изложения. И здесь это впечатление только усилилось. Троцкий реально здорово пишет, сочетая логичность и аргументированость изложения с эмоциональностью и местами страстностью изложения.

«История русской революции» хороша тем, что автор был одним из главных участников ее последнего этапа. При этом он не ограничивается только своими воспоминаниями (он вообще называет себя только в третьем лице), но и привлекает свидетельства других очевидцев, причем с разных сторон.

Кроме того, Троцкий не только, и даже не столько просто излагает события, сколько анализирует их, высказывает свое отношение и свою точку зрения. Это, конечно, ни черта не отстраненное историческое исследование, это историческое исследование с четких позиций конкретного человека.

И местами автора заносит, причем заносит весьма здорово. Это и в тексте видно невооруженным глазом, но совсем буйным цветом заносы расцветают в приложениях. Там Троцкий нещадно бичует Сталина за отказ от мировой революции, за попытки построить социализм в отдельной стране. И апелирует к цитатам из Ленина, старых большевиков, марксистов и т.п. И вот чем больше это читаешь, думаешь: «Черт, пора становиться сталинистом. Кабы ИВС вас всех не зачистил, то вы бы таких дел наворотили, что от страны бы точно ничего не осталось»

Несмотря на внушительный объем книги читается очень интересно и для интересующихся тематикой чтение из разряда маст рид, однозначно.

Делали революцию, чтобы создать общество без подавления и дискриминации. Были достижения: создана промышленность, страна стала городской, грамотной, светской, мощной. Но при этом бюрократы истребили революционеров, начали потихоньку возвращать старые предрассудки, а потом СССР развалился. Л.Д. Троцкий еще в 1936 году предупреждал об этой опасности. В чем же причина? По большому счету, в отсталости технологий. Но в то время казалось, что виноваты конкретные лица и движения. Книга интересна критикой бюрократии, неравенства, авторитарной семьи, авантюр и зигзагов партийной верхушки. Самое удивительное в этой работе - точное пророчество о ходе и итогах перестройки, за полвека до ее начала.

Делали революцию, чтобы создать общество без подавления и дискриминации. Были достижения: создана промышленность, страна стала городской, грамотной, светской, мощной. Но при этом бюрократы истребили революционеров, начали потихоньку возвращать старые предрассудки, а потом СССР развалился. Л.Д. Троцкий еще в 1936 году предупреждал об этой опасности. В чем же причина? По большому счету, в отсталости технологий. Но в то время казалось, что виноваты конкретные лица и движения. Книга интересна критикой бюрократии, неравенства, авторитарной семьи, авантюр и зигзагов партийной верхушки. Самое удивительное в этой работе - точное пророчество о ходе и итогах перестройки, за полвека до ее начала.

Записки о путешествии ссыльного председателя Петросовета до Березова и побеге оттуда. За что автора - самого радикального и известного в народе деятеля 1905-ого года - сослали можно узнать из других его сочинений. "Туда и обратно" читается как журналисткое исследование неизведанной сибирской жизни, смешанное с триллером - не настигнет ли погоня?
Побег обычным путем - по тракту, с остановками на станциях был опасен встречами с местной администрацией. Поэтому Троцкий с помощью купца в Березове нанимает оленьего ямщика-зырянина и едет дикими местами, ночуя в юртах, у остяков и вогулов. У них свой язык (ямщик переводит). В отличии от русских поселенцев, они ведать не ведают о революции. Троцкий для них чудесное существо из иного мира, приятное тем, что угощает конфетами, папиросами и может подарить что-нибудь диковинное, если попросить.

Мои столовые принадлежности, мои ножницы, мои чулки, одеяло в кошеве, всё вызывало восторг изумления. При виде каждой новой вещи все крякали. Для справки я развернул пред собою карту Тобольской губернии и прочитал вслух имена всех соседних юрт и речек. Они слушали, разиня рты, и когда я кончил, хором заявили, как перевёл Никифор, что всё совершенно верно. У меня не оказалось мелочи, и в благодарность за кров и очаг я дал всем мужчинам и бабам по три папиросы и по конфете. Все были довольны.
Старушка-остячка, менее безобразная, чем другие, и очень бойкая, буквально влюбилась в меня, т. е. собственно во все мои вещи. И по улыбке её видно было, что чувство её – совершенно бескорыстное восхищение явлениями другого мира. Она помогла мне укрыть ноги одеялом, после чего мы с ней очень мило простились за руки, и каждый сказал несколько приятных слов на своем языке.

Время было усаживаться на нарты. Вогулы окружили нас на дворе с зажжённой свечой, которую я, по их просьбе, подарил им. Было так тихо, что свеча не тухла. Мы много раз прощались, какой-то молодой остяк даже сделал попытку поцеловать мою руку.

Жизнь в юртах с пьянством и тифом (в Березове все обсуждают, как у остяков умирал молодой купец, но лечить их никто не пытается) поражает цивилизованного человека своей дикоcтью. Троцкий описывает ее простыми словами, подмечая детали, без выражений ужаса, но с пониманием и сочувствием к людям. Возможно, это связано с тем, что он сам вырос в крестьянской семье, где лишь половина детей дожила до сознательного возраста.
При этом ямщик Никифор* видит в нем русского 'субьекта', последнее слово у него означает некоторое почтение к державным хозяевам; остяки и вогулы субьектами не зовутся. Также Никифор путает 'политика' (политического ссыльного), с 'полицией':

– Мне то ничего, – сказал я, – нас уж не догонят. Не вышло бы только чего, когда вы вернётесь…
– А чего выйдет? Я скажу: мое дело возить, я ямщик. Кто он – купец или политик, на лбу тоже у ихнего брата не написано. Ты – полиция, ты гляди! Я – ямщик, я вожу. Правильно?
– Правильно.

Никифор выбился в люди благодаря собственной хитрости - помогал купцам в их махинациях, но немалые вознаграждения сразу пропивал. Зная это, Троцкий с самого начала решает держать ямщика в строгости, тот же норовит обмануть седока и остановиться в юртах "выпить чаю".
Более необычно отношение к автору купца Никиты Серапионовича. Обременный семьей житель Березова, рискует всем, организуя побег революционера, чья политическая программа не обещала купцам ничего хорошего.

На другой день выехать оказалось, однако, невозможно. Никифор оленей не привёл, – и где он, и что с ним, – неизвестно. Никита Серапионович чувствовал себя очень смущённым.
– Да вы не дали ли ему денег на покупку оленей? – спросил я.
– Ну, что вы!.. Кажись, я тоже не мальчик. Я ему только пять рублей задатку дал, да и то при жене. Вот погодите, я к нему сегодня опять съезжу…
Выехал я на третий день, 18 февраля. Утром явился в больницу Никита Серапионович и, улучив удобную минуту, когда в моей комнате никого не было, решительно сказал:
– Сегодня в одиннадцать часов ночи незаметно приходите ко мне. В двенадцать решено выехать. Мои все чада и домочадцы сегодня на спектакль уйдут, я один дома останусь. У меня переоденетесь, поужинаете, я вас на своей лошади в лес свезу. Никифор нас там уже будет дожидаться. Он вас горой увезёт: вчера, говорит, две остяцкие нарты след проложили.
– Это окончательно? – спросил я с сомнением.
– Решительно и окончательно!

Удивляет сама атмосфера березовской жизни - по вечерам буквально все собираются на самодеятельные спектакли по Чехову. Исправник, ответственный перед властями за побеги ссыльных, наивно желает разместить Троцкого с товарищами у себя...

Помещение казармы было переполнено. На потолке висели три большие лампы, по бокам горели свечи, укреплённые на штыках. Три музыканта жались у самой сцены. Передний ряд был занят администрацией, дальше сидели купцы в перемешку с политическими, задние ряды были заняты народом попроще: приказчиками, мещанами, молодежью. У обеих стен стояли солдаты. На сцене уже шёл чеховский «Медведь». Толстый, высокий и добродушный фельдшер Антон Иванович изображал «медведя». Жена врача играла прекрасную соседку. Сам врач шипел из-под будки в качестве суфлёра. Потом опустился искусно разрисованный занавес, и все аплодировали.
В антракте политические собрались в одну группу и делились последними новостями. «Говорят, исправник очень жалеет, что семейных депутатов не оставили в Берёзове». – «Исправник, между прочим, сказал, что отсюда побег невозможен». – «Ну, это он преувеличивает, возражает кто-то: везут же сюда, значит можно проехать и обратно».
Три музыканта умолкли, поднялся занавес. Играли «Трагика поневоле», драму дачного мужа. В чесунчевом пиджаке и соломенной шляпе больничный смотритель из военных фельдшеров изображал мужа дачника – в феврале, у полярного круга.

Проблески живой радости, человечности очень украшают текст. Его писал молодой революционер, еще не вполне готовый разделить все на свете на "их" и "наше". С трогательным вниманием он пишет о матерях и детях, сочувствует семейным ямщикам - своим провожатым.

Остячка накормила мальчика, умыла его, потом вытерла тонкими древесными стружками, одела и отпустила из чума. Я удивлялся той нежности, какую она проявляла к ребёнку. Теперь она сидит за работой: шьёт малицу из оленьих шкур оленьими жилами. Работа не только прочная, но и несомненно изящная. Весь борт украшен узорами из кусочков белого и тёмного оленьего меха. В каждый шов пропущена полоска красной ткани. На всех членах семьи пимы, малицы, гуси* домашней женской работы. Сколько тут положено адского труда!

Минутами мне невыразимо странно думать, что это я, именно я, а не кто другой, затерялся среди этих необъятных пустынных пространств. Эти две нарты, эти семь оленей и эти два человека – всё это движется вперёд ради меня. Два человека, взрослых, семейных, оставили свои дома и переносят все трудности этого пути, потому что это нужно кому-то третьему, чужому и чуждому им обоим.

Вероятно, особенно чуткое отношение к семье можно объяснить обстоятельствами Троцкого в то время - отправлясь в ссылку, он оставляет жену на последнем месяце беременности. Его счастливый побег избавил женщину с младенцем от путешествия в Обдорск по 40-градусному морозу, через зараженные тифом деревни.

* Автор изменил имена всех людей, помогавших ему в побеге.
* Гусь - меховая накидка у сибирских народов.

Уж очень любопытно читать подобные труды. ''Терроризм и коммунизм'' Троцкого не стал исключением. Манера письма Льва Давидовича заставляет тебя продолжать читать снова и снова, хотя, я бы не сказал, что этот труд легкий. В нем рассказывается о победе большевиков, способах совершения Октябрьской Революции и т.д. и т.п. Приводятся исторические примеры, а еще очень часто мелькает Каутский, которого Троцкий в своем труде достаточно сильно макнул в грязь. В общем, достаточно интересно.