С первых дней на пароходе Никола учил меня всему, что умел сам: отбивать склянки16^[16] каждые полчаса, что первое время казалось мне очень даже забавным, чинить тросы, удалять воду из ватервейсов, ремонтировать лебедки и грузовые стрелы. А еще у нашего Боцмана была удивительная способность располагать к себе абсолютно любого — было ли дело в его доброй морде, в огромном ли сердце и его магическом свечении, я не знаю.

Весь недолгий путь до Данцига я старался не отставать от бывалых матросов и был внимателен к замечаниям. Я правда старался. Возможно, впервые в жизни у меня появилось мое личное желание что-то сделать хорошо. Правда, я отмечал, как по старой привычке мне порой хотелось обидеться на критику и уйти в себя, замкнуться, мол, не нравится, ну и делай сам, раз такой умный! Но я запретил себе это делать, зная, что этот привычный путь заведет меня в тупик.

В гавань мы зашли на рассвете, небо было на удивление светлое, мягкий туман стоял над водой. Я хотел уловить запах города. В воздухе толпились звуки, доносившиеся с берега и соседних кораблей, но нос мой не ощущал ничего характерного. Точнее сказать, мне хотелось уловить нечто особенное, что отличало бы этот порт от любого другого.

К полудню солнце уже освещало всю гавань, был конец октября, но казалось, что мы вернулись в лето. «Комета» встала на якорь до вечера, поэтому можно было немного расслабиться и согреться после промозглой дороги.

Команда корабля состояла из восемнадцати зверей экипажа и ста сорока семи матросов и кадетов. Я делил кубрик с шестью матросами, как уже упоминал ранее. Пришло время, мой дорогой читатель, познакомить тебя с ними.

Один тебе уже знаком: Рыжий, молодой Кот, мейн кун, это его тогда мы видели в студенческой столовой. После первого семестра в университете на филологическом факультете, он решил бросить институт и пойти в море искать вдохновение. Рыжий мечтал написать книгу, только понятия не имел, о чем она должна быть. Во время своей вахты он читал — от эпистолярного жанра до эпопеи, поглощал буквально все, что попадалось в печатном виде в его крепкие лапы. А еще он носил брюки с манжетами на подтяжках, которые чертовски ему шли. Он был очень красивым и статным Котом, даже в этих дурацких подтяжках! Я чувствовал, как завись жрет меня изнутри, когда смотрел на него, а его нарочитая небрежность просто добивала. Уверен, дамы этому «гаду», не давали прохода!

Впервые я полез на мачту с Рыжим. Старший помощник капитана провел инструктаж для новичков. Из основного, что я успел запомнить, это что во время подъема на мачту и во время движения по вантам17^[17] всегда надо сохранять три точки опоры, две передние лапы – одна задняя, или две задние – одна передняя. Задние лапы никогда не должны стоять на одной балясине18^[18] — на случай, если она оторвется или сломается. Передние лапы всегда держать вертикально. Если вдруг резко закружится голова на высоте или просто станет страшно, то важно остановиться и пристегнуть страховочный пояс, ну или задействовать хвост, кто им не обделен.

– Если я кого-то из вас увижу пьяным на мачте, то сам выкину за борт! Или отправлю чистить чушки19^[19], будете у меня черные как черти, – добавил старпом с хохотом.

Я был приятно удивлен, когда впервые подняться на тридцатиметровую высоту — оказалось, это проще простого. Без труда я залез на мачту с соблюдением всех рекомендаций и даже уговорил Рыжего подняться на самый верх. Хорошо помню, он тогда сказал:

— Только Кот может позволить себе сидеть на вершине мачты и любоваться красотой моря с высоты птичьего полета.

Другой мой сосед по кубрику — Енот, бывший священник по прозвищу Пастор. У него была одна жуткая особенность. Жуткая, потому что меня никто не предупредил о ней. И в первую же ночь, хоть и не спал тогда, я выпрыгнул из кровати, вдруг услышав монотонный голос, который нараспев читает проповедь на латыни. Минут пять я пялился на него и тер глаза, пытаясь понять, какого черта здесь происходит! В напряжении все ждал, когда из него полезут черти. Все остальные спали, и я был уверен, что спятил, рас вижу и слышу это один. Не зная, что предпринять, я потыкал его деревянной палкой, которая валялась под кроватью Рыжего. Он перевернулся на другой бок и захрапел. Утром, как только Пастор открыл глаза, я буквально набросился на него:

– Что это было? Я не спал из-за тебя всю ночь! – хотя, конечно, не спал я по другой причине, но все-таки.

– А, это... Надо было тебя предупредить, – зевнул он, расправляя лапами помятую, сонную морду.

– Ты не представляешь опасности для общества? – только когда выпалил, осознал глупость вопроса, но было уже поздно.

– Не паникуй ты так, – подключился Рыжий, – безобиднее души на пароходе ты не найдешь, чем наш Отец Фёдор. Он похлопал меня по плечу и пошел на зарядку.

За завтраком от Хвоста я узнал, что Пастор на семнадцатом году служения Богу стал атеистом. По каким причинам отрекся от церкви — никто не знал.

— А еще он перебирает четки лапками, когда волнуется или... когда врет, – понизив голос, добавила она.

Хвост была единственной девчонкой в нашем кубрике, да еще и Белкой. «Ну и хвост!» — подумал я, когда впервые ее увидел. У нее был роскошный, дерзкого красно-рыжего цвета хвостище. Она очень красиво рисовала акварелью, и вся стена над ее шконкой была увешена миниатюрными набросками, сделанные в разных местах. Хвост обожала готовить пасту, поэтому выращивала помидоры и базилик у себя под кроватью. А еще знала все о помидорах! Вот и в это утро, после сплетен о Пасторе, стала рассказывать о каком-то сорте помидор, семена которого планирует закупить на рынке Данцига. Пасту мы ели с ней почти каждый день. Стоит ли говорить, что через неделю я уже смотреть не мог на это блюдо. Мне нравилось наблюдать за Хвостом во время готовки, а если быть совсем честным, то я подглядывал, притворяясь, будто читаю книгу. Наблюдать открыто, да еще и болтать с девчонкой, для меня было чем-то из рода фантастики. Она всегда хорошо знала, что делает: с чем лучше сочетаются продукты, всегда точно чувствовала, до какой готовности надо довести макароны, даже не пробуя их на вкус. Хвост, Хорек и Дрозд были закадычными друзьями, как я позже понял. Эти трое всегда подшучивали друг над другом, хихикали, как дурачки, что ужасно раздражало меня в первое время.

А еще Хвост была помешана на морских узлах. Во время перекура она частенько учила меня как это делать правильно, например «боцманский узел».

– Эта вещь тебе точно пригодится, – сказала она. — Вот смотри, — и быстро начала делать лапками что-то, на первый взгляд, непостижимое.

Это было похоже на колдовство. Через несколько секунд все было готово.

– Этот узел пригодится тебе при работах на высоте.

В другой раз она показала «беседочный узел».

– Он пригодится, когда ты окажешься за бортом, – сердобольно произнесла Белка. – Смотри, одной лапой ты будешь тянуть к себе канат, свободный конец ты обмотаешь вокруг туловища и той же лапой завяжешь этот узел. Вот видишь, все просто, – довольная собой, подытожила белка.

Мне совсем не хотелось представлять подобную ситуацию, но ее советами я не стал пренебрегать и старался запомнить все со второго-третьего раза.

Еще с нами жил Дрозд Тихий – тот еще фрукт! И откуда у него столько сил и энергии, каждый вечер думал я, глядя на него.

– Ну что, кто сегодня со мной в «верю-не-верю»20^[20]? — доставая из ящика жестяную сокровищницу доверху набитую кубиками, стаканчиками, деревяшками, игральными картами и фотокарточками обнаженных девиц. — «Ну и пошляк», — с пренебрежением думал я, впиваясь глазами в страницы книги, чтобы он вдруг не заметил мое презрение.

Судя по тому, как он каждое утро намазывал свой пробор пчелиным воском, а потом ворковал на камбузе с поварихами, было ясно, что Тихий был шалопай и слаб до дамского пола. А еще он любил плотничать, это мне уже Здоровяк рассказал в нашем кружке по вязанию. Все свободное время Тихий проводил в плотницкой, прямо бежал туда, как выдавалась свободная минута. Однажды, когда я проходил мимо, то не удержался и заглянул к нему, мне было интересно, что он там делает. Я застал его за тем, как он внимательно рассматривал и нежно ощупывал кусочек дерева.

– Тебе чего? – спросил он, растерявшись от того, что я застал его в интимный момент.

– Ничего. Стало интересно... что ты здесь делаешь, – сухо ответил я.

– Смотри, это мне передали из Цейлона, настоящий Красный Сандал, – он бережно вложил мне кусок дерева в лапы. – Он уникален. Он не гниет при контакте с водой. Чувствуешь, какая твердая плоть? А запах? - Мне понравилось то, как он говорил о дереве. С того момента я стал заглядывать в плотницкую почаще, когда мне хотелось что-то поделать лапками и отвлечься от неприятных мыслей. У Дрозда я научился, как правильно подготавливать древесину к работе, как ее кроить, находить дефекты и их шпаклевать, как сушить дерево до необходимой влажности. Мое первое мнение об этом пернатом было ошибочным, его отношение к плотницкому делу вызывало во мне уважение. Да и сам он уже не казался шалопаем, скорее... романтиком.

Другой мой сосед — ирландский волкодав Здоровяк, взрослый Пес родом из Шотландии, который подростком сбежал из дома и подался в матросы, с тех пор ходил по морям. Он был настоящим великаном с огромной головой, но при этом тощий, как скелет — из-за чего, видимо, часто сутулился. Шерсть его была вся в колтунах, и от него пахло углем и морем. Здоровяк явно был старше всех остальных в кубрике и частенько жаловался, как старик, на боли в зубах и суставах.

- Виски и шоколад прекрасно помогают при любой хвори, – философски наставлял он нас, потягивая свою анестезию. К слову, от шоколада все зубы его были черные — зрелище жутковатое, честно говоря, особенно когда он затягивал, широко разинув пасть, свои любимые шанти21^[21], которых знал около сотни. Еще он очень гордился своей бородой, за формой которой тщательно ухаживал, не давая ей сильно зарастать.

Было еще кое-что: он любил вязать спицами. Первая вещь, связанная им много лет назад — тот самый желтый свитер Боцман. Никола всегда носил его в непогоду, хотя время изрядно успело потрепать подарок друга.

Ну и еще с нами жил Хорек, с которым ты, дорогой друг, уже знаком — это он в столовке рассказывал о своих приключениях с дельфинами. Могу по секрету добавить, что этот жулик приторговывает контрабандой. Под его матрасом всегда можно найти целый мир: от папирос до женских чулок. По молодости и глупости он любил подворовывать в портах, но когда Никола застал его «за делом», то весь вечер они с Хорьком беседовали, но вроде как это помогло ему больше не брать чужого. Мне же в нем нравилось больше всего то, как уверенность и отвага шли вразрез с его щуплым тельцем.

По вечерам он любил травить байки, остальным осточертело их слушать по сто раз, но я был новеньким, и этикет обязывал его рассказать, а меня — внимать. Как-то они с Рыжим принесли в публичный дом табака на крупную сумму:

– Стоим, значит мы, болтаем с девчонками, – рассказывал он, развалившись на шконке22^[22] и ковыряя в зубах зубочисткой. — Тут подходят эти неприятные рожи. Стали расспрашивали про товар: мол откуда, сколько, чего хотим за него, и даже торговаться не стали, – он удивленно вскинул брови вверх.

— Меня это насторожило, — продолжал он. — Один из типов протянул пухлый конверт с деньгами, сумка с табаком висела у меня на плече, я не спешил ее отдавать. Тут я резко бью того по лапе, конверт падает, а из него высыпается порезанная газета! Еще свежая, это я по дате понял! Мы с Рыжим рванули к выходу! Чудом нас не повязали, не думаю, что мы вернулись бы на судно. Ну точно не на своих лапах, — подытожил он многозначительно.

Я же по-прежнему держался ото всех в стороне. Мне было трудно поддержать обычный разговор. В такие моменты я ужасно нервничал, говорил невпопад и старался как можно поскорее разделаться с беседой, чтобы уползти куда-то в тень.

К вечеру мы пришвартовались. Бывалые моряки уже были готовы к ночной попойке и рейду по борделям.

Никола позвал меня со всеми в трактир. Мне было любопытно посмотреть, как развлекаются моряки. Когда я ступил лапами на землю, то еще какое-то время ощущал фантомную качку во всем теле. Удивительно, как ловко тело приспосабливается к новому. Через полчаса на суше я и забыл, что провел двое суток в море.

Ночной порт напомнил мне улей: шумно, подвижно, каждый при деле, местами агрессивно, пахуче! Да, в ту ночь я познал его. Запах города во всех красках. Мы зашли в питейную у самой пристани. Там было еще больше шума и грязи. Матросы пили ром с пивом, спорили, ели мясо, пили водку, запивали джином, опять спорили. Периодически в разных частях трактира вспыхивали заварушки, но не перерастали в серьезные драки: так, клоки шерсти летели в разные стороны, в основном сопровождаемые собачей и кошачьей бранью. Самые неприхотливые засыпали на грязном полу из смеси сена, блевотины и табака. Весь вечер я был наблюдателем, мне не хотелось напиваться, драться и рассуждать о смысле жизни. Мне быстро наскучило это пьяное веселье, пиво разморило мое и без того уставшее тело, от него только хотелось спать.

Разгоряченные свободой, разговорами и алкоголем самцы из трактира направились в ближайший бордель. Хоть мне было любопытно, я понимал, что недостаточно пьян, чтобы пойти со всеми дальше. Эта возможность вызывала у меня отвращение. Решив, что впечатлений на сегодня хватит, я пошел на причал. Попасть на судно не было возможности, надо было ждать утра и остальных. Я приглядел сухую и, к моему удивлению, чистую коробку, свернулся в ней калачиком и под постепенно угасающий гул уснул крепким сном.

Едва солнце выглянуло из-за горизонта, как до меня стали доноситься голоса торговцев. Я неспеша потянул передние лапы, выпустив когти, сладко зевнул и высунул морду посмотреть, что да как. Все выглядело так, будто порт и не засыпал. Единственная разница по сравнению с ночью — меньше пьяных матросов шаталось по пристани. Я вылез из коробки, как следует размял задние лапы, выгнул спину и вдохнул прохладный воздух полной грудью. Умыв морду кулачком и разгладив усы, я решил пройтись вдоль лавок. Было интересно посмотреть, чем богат местный порт.

В первой же лавке добродушный хозяин угостил меня турецким сочным фиником размером с лапу Боцмана. До чего же он был сладок, нежная мякоть таяла во рту! Не скрывая восторга, я смаковал финик, прикрыв глаза и щедро мурча от удовольствия. Очевидно, выглядел я в тот момент уж очень эффектно, так как Еноты, проходящие мимо с чемоданами, остановились полюбоваться мной, а за одно и прикупить в дорогу тех самых фиников. Далее последовал пекан и сочная пахлава. Боже мой, я готов был поверить в существовании любых богов, пока поглощал нежнейшие слои теста, щедро пропитанные медом и орехами: мед тек по моему подбородку и лапам. Ох, как же я был рад, что начал завтрак с турецких сладостей!

– Первый покупатель угощается бесплатно! – бодро сказал хозяин лавки, от чего все угощения стали еще слаще.

Постепенно команда начала собираться у причала. Выглядели многие так, словно ими чистили гальюны23^[23]. Рыжий опять пришел с подбитым глазом и опухшим носом. Есть и пить никто из подходивших не помышлял. Моряки морщили носы от пряных ароматов, тянувшихся со всех сторон. Когда команда меня обнаружила, я попивал свежесваренный индийский кофе со сливками, оттопырив мизинчик, как меня учила мама, и читал местную новостную прессу. Мой вид изрядно позабавил ребят, а я в свою очередь, глядя на них, был рад, что ночью ограничился одной пинтой Гиннесса и пошел спать в коробку, а не искать приключения на свой хвост.

Чуть не забыл! Хорек и Пастор стояли в обнимку с ананасами, когда я их увидел.

– Участвовали в аукционном предложении? – спросил я бодрым голосом. Увы, мою выдающуюся шутку никто не оценил.

Остаток дня на корабле только и было разговоров о том, как прошла ночь на суше. Чего только стоила история из уст Здоровяка, как Тихий Дрозд в очередной раз сделал предложение куртизанке и опять получил отказ. Они с ребятами от души хохотали, смакуя подробности этой пикантной истории. Дрозд в это время стоял у зеркала и начесывал свой пробор с таким видом, будто речь шла овсе не о нем, хотя я видел, как румянец четко пробивается сквозь его белые перья. Под конец истории он выдал: