Глава

Предисловие от автора

Дорогой друг, меня зовут Кот Симеон, я герой книги, которую ты держишь в руках.

Эту повесть я посвящаю тем, кто устал искать справедливость и правду, кто не видит смысла в своей жизни, кому невыносимо одиноко, но кто не готов сдаться. Неважно, сколько тебе лет, неважно в какой стране живешь — если тебе нужна поддержка или знак, что все наладится, то эта книга для тебя!

А пока я хочу, чтобы ты знал: как бы тяжело сейчас ни было, это пройдет. Я, Кот, говорю это, потому что знаю наверняка. На своей шкуре я испытал недетские трудности. Мне так и не удалось найти поддержку среди родных, однако я не смирился и не предал своё мятежное сердце.

А еще я верю, что у каждого Котёнка на земле должно быть счастливое детство. И порой достаточно, чтобы рядом был любящий и верный товарищ.

Моя история о невыносимом одиночестве, чувстве безысходности, страхах, разъедающих душу — и все-таки о надежде, заботе, которую способен подарить посторонний; о жажде жизни, мечтах, и о любви, конечно.

Если ты готов, то на страницах «лапописи» тебя ждут увлекательные, трогательные, местами мрачные и невероятные приключения Кота. Или, как сказал бы мой добрый друг Боцман, — это история моего пути к себе.

И знай, что ты замечательный! До встречи...

Секрет

Есть у меня секрет, никто о нем не знает. Прекрасная тайна — сказочная фантазия. Однажды попробовав, я смог найти в ней покой. Первое время я осторожно следовал за своим воображением, сейчас же, спустя годы, я с упоением отдаюсь процессу в самые тягостные минуты своего существования.

В такие моменты я просто закрываю глаза и в полудреме представляю себе место: очень тихое, настолько тихое, что если навострю уши, то могу различить шелест дуба и тиса. Здесь спокойный морской воздух, и иногда, если захочу, до меня долетают крики гагарки, тупика или буревестника. Мой мокрый нос может уловить аромат, какой только пожелает. Порой там пахнет рыбой, сосной, водорослями, цветущим клевером и морской пеной, в другие дни – свежей травой, буревестником, скалами и оранжевым солнцем. Трава вокруг ослепительно изумрудная, как же люблю я нежиться в ней под игривыми лучами солнца. Здесь я сам себе кажусь красивее: серая шерсть лоснится на свету, будто я вымыл ее самым дорогим шампунем, роскошные длинные усы закручиваются на концах, как у гусара, а белоснежные лапки и кожаные подушечки, мягкие, как у котёночка.

Мое секретное место — это опустелый остров. Добраться до него можно только по беспощадному океану. Птицы вьют гнезда на скалах, а морские котики отдыхают на побережье после долгой дороги. В глубине острова — густой лес, там растет дикий крыжовник и ежевика, а на утесе возвышается таинственный Маяк.

Если ты заглянешь со мной в эту заброшенную башню, то у входа увидишь молочного цвета колонны, гладкий и теплый пол из каррарского мрамора1^[1], выложенный мозаикой в пастельных тонах. В жаркие дни я люблю развалиться на полу, прижавшись щекой к прохладной поверхности камня. Когда океан приносит на остров холодный ветер и мрамор еще хранит тепло, я переживаю волнующие моменты, прикасаясь к мрамору подушечками своих лап. Если бы меня спросили, за что не жаль отдать с жизнью, я бы сказал не задумываясь, — за это касание.

Обожаю сквозной проход на первом этаже — здесь из центра зала я могу наблюдать, как с одной стороны на меня смотрит бесконечный океан, а с другой – манит густая чаща.

Следуй же за мной по винтовой лестнице, уходящей улиткой ввысь, и я покажу тебе верхнюю часть моего убежища! Ступени высокие, мне приходится хорошенько оттолкнуться лапами, чтобы допрыгнуть до следующей. Посмотри на эти металлические перила, в которых выкованы сцены из древних звериных мифов. Вот разбойник медведь Прокруст, он обманом заманивает невинных путников в свою проклятую берлогу и безжалостно, с упоением их калечит — когда я смотрю на этот рисунок, холодок пробегает у меня по спине и шерсть становится дыбом. Выше, выше по лестнице — лев Кронос поедает своих детенышей, которых ему смиренно подносит в лапах Рея. Хотел бы я не знать подобного материнского предательства. Ты только посмотри на следующую сцену, мороз по коже от застывшего ужаса в глазах антилопы Дафны, не сумевшей убежать от любви буйвола Аполлона. А дальше у меня перехватывает дыхание — смотри, в конце лестницы моя любимая Медуза Горгона, которую все считают чудовищем — а ведь она просто дикая кошка, которая пострадала от жестокости двух богов. Вот она, выкованная в железе, со змеями в голове, несчастная моя Горгона.

Между этажами притаилось еще одно сокровище - это миниатюрное окно-роза2^[2] в готическом стиле. Если ты заглянешь ко мне на восходе или закате дня, то увидишь, как свет рассеивается сквозь витражи и все тело Маяка утопает в изумрудном излучении.

А теперь подними голову. Там, на своде, под самым потолком смотрит на нас все та же Горгона. Видишь, она не чудовище! Она живая! Ее зеленые глаза блестят, сколько в них доброты! Влажный нос чуть вздернут, рот приоткрыт, едва уловимая усмешка застыла в мозаике на века. Змеи, окутавшие ее голову, покорно смотрят на свою хозяйку.

Выход на смотровую площадку я плотно заколотил, отсюда ты не увидишь мой холодный океан. Вот он, последний этаж, здесь я бережно храню источник света – лампу, которая не горит уже с сотню лет.

В этом Маяке есть глубокий Подвал. Спуск к нему совсем неприметный, о нем знаю только я. Тебе не стоит идти со мною вниз. Могу лишь сказать, что по неизвестным для меня причинам я вынужден спускаться туда в те тягостные дни, когда мечтаю испариться. В моем Подвале холодно и очень темно. Там такая густая и вязкая тьма, что если запустить в нее лапу, то можно ощутить кожей ее болезненную пустоту.

Спустившись по лестнице, я делаю шаг вправо и упираюсь лапами в сырую стену, вдоль нее иду вперед шесть шагов, потом становлюсь к стене спиной, еще два шага вперед к центру комнаты, там мои лапы натыкаются на огромный сундук из холодной коровьей кожи. Он мне достался от предков, семейная реликвия. Но я бы никогда не передал его своим детям. Когда-нибудь я найду способ избавиться от него навсегда. Ну а пока он здесь. И, прежде чем поднять его крышку, мне надо собраться с духом. Каждый раз, стоя возле него, страх разъедает мне внутренности. Я знаю, что меня там ждет. Делаю глубокий вдох, чувствую, как пар идет из пасти, и одним резким движением откидываю тяжелую крышку этого гроба. Когда–то я поместил туда отвратительное чудовище, которое обнаружил в себе. Иногда я прихожу его покормить. Как же я не хочу этого делать, как же мечтаю забыть о нем навсегда! Но что-то заставляет меня спускаться сюда вновь и вновь, открывать этот проклятый сундук и сидеть часами наедине с чудовищем в невыносимом холоде и абсолютной темноте.

Знакомство

А что, если умирать совсем не страшно? Что, если в тот самый момент невозврата уже и боли нет... Нет ничего... кроме вечного сна и... одиночества? – опять задаю себе этот вопрос и перевожу взгляд с черной точки на стене на содержимое комнаты.

Заброшено. Пусто, несмотря на мебель, будто меня давно здесь нет. По низу тянет сквозняк. Всюду позорный слой пыли, смазанные отпечатки от моих лап. Железная кровать плюхнулась слева от окна, в углу напротив — ажурное кресло в стиле ампир, рядом с ним умывальник, серое полотенце обреченно висит на гвозде. По центру комнаты неестественно красуется стол с вышитой салфеткой — мамина работа. Старая скрипучая дверь с толстенным слоем краски уже забыла свой изначальный цвет. Под дверью огромная щель смотрит на меня с торчащими, мясистыми занозами, словно безобразная зубастая пасть. Так и манит сунуть лапу и резко дернуть, чтобы впились все разом.

Сидеть в кресле неудобно, плечи неестественно напряжены, конечности затекли, хочется их размять. Хотя нет, нормально, потерплю. Чувствую напряжение в теле и в мыслях – мои постоянные спутники, уже и не припомню иного. Битый час пялюсь в стену напротив. За окном потемнело. Пора спать. Жду, когда соседи за дверью перестанут греметь посудой. Дети наконец-то разбежались. Все еще слышу их голоса, но теперь приглушенно. Слава Кошачьим богам, разошлись! Тихонько пробираюсь в кухню, наспех съедаю две небольшие кильки, запиваю крепким, сладким чаем и иду умываться.

За последние два года самостоятельной жизни я сполна ощутил все прелести коммунальной системы. Чтобы не портить себе настроение в стычках на ровном месте с соседями, которым до всего на свете есть дело, пришлось разработать беспроигрышную стратегию общения. Чем, кстати, я очень горжусь. Я просто ложусь позже и встаю раньше остальных. Поэтому практически не вижу эти недовольные и угрюмые морды. Только слышу по вечерам, как жизнь кипит за стеной.

Сегодня открыл глаза за три минуты до того, как прозвенел будильник. Мог бы уже и не заводить его, тревожные мысли — прекрасная альтернатива самому громкому будильнику, помогают окончательно проснуться и настроиться на день. Правда, если действительно не заведу, то не сомкну глаз из-за страха проспать и опоздать на работу.

Умылся, закинул в рот кусок безвкусного сала и ломтик пресного хлеба. Плетусь на трамвайную остановку, нет, скорее волоку свое тело к «работе мечты», как однажды выразился мой отец.

– Тебе предложили работу мечты, что тебе еще нужно от жизни? - укоризненно спросил он меня, когда я не проявил восторга насчет должности, о которой он похлопотал для меня без моего ведома.

Дорога до конторы занимает сорок минут. Небо приветствует меня раскатами грома. Будто смеется: «Ну что, слабак, и это по-твоему жизнь?!». Небеса темно-серые, с редкими просветами черных пятен. Закралась надежда: может сегодня обрушится проливной дождь такой силы, что смоет все на своем пути? Как завороженный, всю дорогу пялюсь на матово-серое полотно, ощущая при этом необъяснимое возбуждение.

Стоило переступить порог канцелярии, как меня поглотила рутина рабочего дня. В воздухе парит запах кофе, смешиваясь со стойкими ароматами духов и кислыми нотами табака.

Периодически до ушей доносятся отрывки разговоров: коллеги жалуются на детей, на родителей, обсуждают мужей, жен и, конечно, начальство. Как же я ненавижу эти сплетни! Каких усилий стоит мне не заорать в голос: «Заткнитесь! Уйдите все или закройте свои пасти! Зачем вы сюда пришли? Вот ты, в сером заштопанном костюме, не нравится жена – ради бога, разведись, уйди к любовнице! А ты рыжая, — ненавидишь его храп — да не терпи, так и скажи ему, почему он должен догадываться о том, что происходит в твоей пустой голове! И спи отдельно, в конце концов!». Но вместо этого я сижу с невозмутимой мордой, эдакий сфинкс3^[3], образец умиротворения и благодати. Вот же клоун.

Я всегда предпочитал держаться в стороне от так называемого «коллектива» и быть как можно менее заметным. К слову, я прекрасно справлялся с этой задачей. Руководство ценило мои качества, ну еще бы, ведь я ни с кем не конфликтовал, не сплетничал, не опаздывал, не уходил раньше с рабочего места, не был инициативен и просто не умел отказываться от дополнительной нагрузки.

Бывало, в выходные дни я встречался с немногочисленными знакомыми. Они, как мне казалось, поддерживали во мне «дух социального существа». Иногда вместе мы слушали радио. Я наблюдал, как они обсуждают друг друга за спиной, смакуют подробности скандальных новостей, даже сам не гнушался поддакивать им в этих игрищах. Они зачем-то делились со мной личным, чем загоняли меня в тупик, ибо как вести себя в такие моменты и что говорить, я не имел понятия. Все, что от меня требовалось – это состроить морду поумнее и как можно вдумчивее молчать.

Мне нравилось казаться хорошим: я никогда не перебивал рассказчика, предоставлял возможность выговориться, был мягок и неболтлив, не имел привычки впускать кого-либо в душу, хотя никто особо и не пытался туда попасть. Уверен, они не догадывались, какими ценными качествами дружбы я обладал, при этом сам я постоянно недоумевал, почему они продолжают со мной общаться. У меня не было желания сблизиться с кем-то по-настоящему и всегда было тревожно среди других.

По пятницам иногда мы посещали суаре4^[4], в выходные меня звали играть в футбол и городки5^[5]. Я чувствовал себя лишним всегда и везде. Как-будто был уродливой пятой лапой, неуместно торчавшей оттуда, где ее быть не должно.

В остальное время я читал. Мне нравилось состояние после прочтения хорошей книги, когда я оставался под таким сильным впечатлением, что мог по несколько дней только и думать о том, что накануне узнал. Это отвлекало от реальности. Особенно чтение было спасением в те ночи, когда приходила бессонница. Тогда я читал до рассвета, пока не засыпал в обнимку с книгой на пару часов и после, совершенно разбитый, ехал в контору.

Где-то очень глубоко внутри меня сидела тяга к творчеству, которая периодически рвалась наружу. Бывали дни, когда мне отчаянно хотелось рисовать или писать стихи, при этом я ужасно стыдился того, что в итоге получалось. Я всегда поспешно прятал или уничтожал свои работы, чтобы, не дай бог, кто-то не обнаружил их и увидел в них меня. Но спустя время я непременно доставал краски и начинал вновь писать. Когда я творил, то испытывал постыдные чувства: радость, восторг и возможность быть собой. Я беззаветно любил то, чем занимался, и оттого казался сам себе бесконечным.

Изредка я встречался с родными, эти сборы носили символический характер. Радости и теплоты от встреч не было, скорее наоборот. Я считал своей обязанностью навещать родителей, а если долго этого не делал, то чувство вины не заставляло себя ждать.

Еще с детства я усвоил важный урок: если хочешь заслужить любовь — будь послушным и удобным. Поэтому я старательно и беспрекословно выполнял советы и наставления родителей, даже когда не был согласен с ними. Я также хорошо знал, что не должен расстраивать маму, ведь сколько ее помнил, у нее всегда были проблемы со здоровьем, о чем родные не уставали мне напоминать. В те редкие моменты, когда я пытался говорить открыто о своих чувствах и мыслях, меня наказывали ледяным молчанием и безразличием.

Будучи котенком, я не знал, как справляться со своими эмоциями: обычно я забивался в самый темной угол, где слезы от обиды душили меня, ненависть оглушала, а грусть и вина затягивали туда, откуда я не мог выбраться в одиночку. В такие дни мне хотелось, чтобы меня никогда не было. Постепенно, благодаря примеру родителей, у меня получилось неплохо адаптироваться. Я как будто смирился с жестокостью и несправедливостью, и научился воспринимать жизнь отстраненно, стараясь не обращать внимание на свои и чужие переживания.

Пока я взрослел, часто попадал в ситуации, выход из которых найти мне не представлялось возможным. Помню, как-то милая незнакомка на улице попыталась завязать со мной разговор, я тогда был подростком. Как же я разволновался, ты бы видел! Я так и не смог выдавить из себя ни слова, просто молча убежал от нее. Какой позор! А когда я стоял в очереди за колбасой или заходил на почту, то обязательно находился грубиян, который цеплял именно меня из всей толпы, так еще и умудрялся облить грязью с ног до головы, совершенно беспочвенно. А что я? Стоял, как воды в пасть набрав! Я понятия не имел, как надо повести себя Коту в такой ситуации. Все силы уходили на то, чтобы сдержаться и не разрыдаться от обиды в присутствии посторонних. Страх парализовывал меня. После каждого такого случая я ночами прокручивал эти болезненные ситуации в голове, придумывая остроты этим гадам, ставил на место одним словом нерадивого грубияна, и, конечно, выглядел очень воинствующе в своих глазах. Самое обидное, мне не хватало ума сделать какие-то выводы и повлиять на то, чтобы подобное никогда не повторялось со мной вновь. В итоге, все сводилось к тому, что я уговаривал себя, что все не так уж плохо, все обязательно разрешится, в конце концов, может, это я что-то не так понял и никто не хотел меня обижать... а вот уж в следующий раз я им точно покажу, каждый получит по заслугам, они все еще пожалеют, что связались со мной!

Что еще нужно знать тебе обо мне? В остальном я был обычным кёнигсбергским Котом. Вырос в большой, порядочной семье, своевременно окончил гимназию, получил среднее образование, по несчастливой случайности — должность канцеляриста, имел знакомых и не имел никакого интереса к жизни.