Барнум

(крестины)

«Барнум?» Пастор отложил ручку и взглянул на мать, сидевшую по другую сторону письменного стола со мной на руках. «Барнум?» – переспросил пастор. Мать не ответила. Она повернулась к отцу, медленно крутившему в руках шляпу. «Точно так, – сказал отец. – Вы все правильно поняли. Мальчика будут звать Барнум. Так мы решили». Пожалуй, в этот момент я вполне мог заплакать. Мать стала меня утешать. И запела прямо в кабинете пастора. А тот в раздражении снова схватил ручку и что-то записал на бумаге. «Разве есть такое имя – Барнум?» – спросил он. Отец беззлобно вздохнул над такой непросвещенностью. «Имя Барнум ничуть не хуже прочих», – сказал он. Пастор улыбнулся: «Вы с севера, да, Арнольд Нильсен?» Отец кивнул: «С острова Рёст, господин Сюнде. Крайней точки Норвегии». Я смолк, мать оборвала песню. «Возможно, у вас там к имянаречению относятся проще. Но у нас тут, на юге, установлены определенные границы». – «Дорогой пастор, что вы, – оживился отец. – Имя Барнум – не выдумка северян. Оно американское». Пастор снял книгу с полки у себя за спиной. И стал листать ее, ища что-то. Мать пихнула отца ногой и кивнула на дверь. Отец покачал головой. Пастор сел и положил книгу на стол. Отец подался вперед. «Вы ищете ответа в Библии?» Пропустив вопрос мимо ушей, пастор стал зачитывать вслух: «Не допускается выбирать имена, ношение которых может обременить их обладателя». Я раскричался. Мать стала баюкать и укачивать меня. Пастор захлопнул книгу и поднял глаза, играя желваками. «Закон об имянаречении от 9 февраля 1923 года». Шляпа в руках отца перестала прокручиваться. «Имена сраму не имут, разве нет, господин пастор?» – вопрошает он. Пастор не находит что ответить. И говорит тогда: «Я прошу вас придумать бедному мальчику другое имя». Мать уже встала и шагает к двери. «Он отнюдь не бедный мальчик! – чеканит она. – Довольно! Мы уходим!» Отец задерживается еще на минутку. «Второй раз пастор отказывает моим детям», – шипит он. Пастор улыбается. «Вашим детям? Обоим отец вы?» Отец водружает шляпу на голову. Он дышит с прерывистым сипением и мысленно проклинает свой кривой нос. «Найдутся и другие пасторы», – гундосит он. «Но Бог, как и закон, один», – ответствует пастор. Отец в сердцах с грохотом шваркает дверью, но теперь, в коридоре, мать раскисает. «Неужели нельзя назвать его по-другому?!» – рыдает она. Отец и слышать не желает. «Его будут звать Барнум, бес меня задери!» Я заливаюсь уже в голос. Отец ногой снова распахивает дверь, просовывает в кабинет голову и шляпу и кричит: «У нас дома был сосед Кручина. Точно по вас имечко!»

Ночью отец не спал. Бдел и думал. Шагал взад-вперед по гостиной, не давая никому из нас сомкнуть глаз. Громко пререкался сам с собой, несколько раз грохнул кулаком по чему-то там. Потом все стихло до утра. На кухню к завтраку он вышел изможденный, но исполненный решимости. Присесть к столу отказался. «Уезжая, – сказал он, – я уведомил родителей, что вернусь, когда придет время. Или никогда. Время пришло». Мать застыла с ложкой каши, которую пыталась впихнуть в меня. Она взметнула глаза на отца. Болетта отставила чашку, а Пра прижала к себе Фреда, чтоб он сидел тихо. «Что ты имеешь в виду?» – спросила мать. Отец глубоко вздохнул. «Крестить будем в Рёсте!» – ответил он.

Отец отсутствовал два дня. Надо было все уладить. На третье утро он возник на пороге в черном, сшитом на заказ костюме, светлом пальто, неотразимо сияющих туфлях и со стрижкой, ниспадавшей на лоб столь же неотразимой волной. Он расцеловал мать и потряс стопкой билетов. «Собирайся! Едем сегодня вечером, ночным поездом на Тронхейм!»

Болетта, Пра и Фред провожали нас на Восточный вокзал. На перроне мама плакала. Фред получил от отца молочную шоколадку и немедля вышвырнул ее на рельсы. Господи, ну почему они не могли назвать меня хоть Арне, Арнольдом-младшим, или Вильхельмом вторым! Но нет, мне выпало обзываться Барнумом, и мы должны были тащиться аж в Рёст, чтобы вписать такое имечко в церковные книги. Кондуктор отнес наши чемоданы в спальный вагон. Локомотив дернулся, мать прильнула к окну и замахала, меня держал на руках отец. Я помню тот запах, как заправский химик, я могу у себя в лаборатории воспоминаний разложить его на составные части, снимая слой за слоем: средство для волос, мешающееся со сладким парфюмом выскобленных щек, тяжелая табачная вонь перчаток, кисловатый душок тугого взопревшего воротничка, все это возгоняется и превращается в терпкую вокзальную пряность – расставание. Но в тот день я спал себе, ни о чем не ведая, ибо существовал еще вне воспоминаний. Положили меня с матерью на нижней полке, на краешке которой сидел отец и свинчивал крышку с карманной фляги. Он наполнил стаканчик для чистки зубов и протянул матери, у которой хватило сил только понюхать. Что ж, отец выпил все сам, выдохнул: «Ну вот, парень получит причитающееся ему имя. А я склепаю разорванные связи». Он налил еще и опять выпил. «Твое здоровье, любимая. Пусть это станет нашим запоздалым свадебным путешествием». Мать взяла его увечную руку и зашептала, чтоб не разбудить по-прежнему спавшего меня: «Они знают, что мы едем?» У отца пронзило болью ампутированные пальцы. «Они?» – «Твои родители». – «Я даже не уверен, живы ли они», – прошептал он. Отец сполз на пол и застыл, стоя на коленях и уткнувшись лицом матери в грудь. «Вера, я боюсь. Боже, как я боюсь!»

В Тронхейме льет дождь. Мать выносит из вагона меня, а проводник – коляску, в которую меня и кладут. Отец стряхнул с себя страх. Он деятельно сует кондуктору купюру и хлопает его по плечу. «Я могу отнести чемодан и остальное», – говорит кондуктор, молниеносно пряча деньги в фуражку. «Отлично», – отвечает отец, подталкивая его (давай, давай!), вслед за чем выменивает у некоего субъекта, ожидающего открытия вокзальной забегаловки, зонтик на пустую фляжку. «Что это?» – спрашивает мама. «Так, небольшой подарочек!» – хохочет отец, раскрывая над нами черный зонтик, под которым они и довозят меня до пристани. Почтовый пароходик уже стоит пришвартован. Мать бледнеет. Теперь страшно делается ей. «Мы поплывем не на этой посудине, нет же?» – шепчет она. Но отцу недосуг ответить, потому что огромную деревянную коробищу, самое малое четыре на четыре метра, которую поднимают на борт, заваливает порывами ветра набок, и она едва не выскальзывает из ремней. «Осторожнее, черти!» – вскрикивает отец. Наконец груз удается невредимым опустить на палубу, осевший пароходик ходит ходуном, стоящие вдоль поручня пассажиры аплодируют, а отец отвешивает глубокий поклон, точно это он перенес на борт драгоценный груз мановением своей одной целой и одной ополовиненной руки.