Я ополоснулся в душе, прикидывая, не полежать ли в солярии. Легкая бронза лица и свежий вид могут сыграть свою роль в деловой встрече. Но мной владело полное безразличие. Солярию я предпочел пиво. Официант едва заметно усмехнулся, протягивая мне бутылку. Меня поразила его молодость. Гостиничную униформу он носил с неуклюжим достоинством, почти упрямо, как ребенок, стащивший отцовский черный костюм. Я решил, что он родом из бывшей Восточной Германии, его упрямство заставляло меня думать так. Здесь в баре бассейна отеля «Кемпински» начинается его многотрудный взлет. «Мистер Барнум?» – спросил он тихо. Очевидно, он считал, что это фамилия. Не он первый. Прощаю. «Да, это я». – «Вам сообщение». Он протянул мне большой конверт с логотипом отеля. Педер таки нашел меня. Он находил меня, даже если я прятался за горами, в Рёсте. Если я засыпал в вытрезвителе, будил меня обыкновенно Педер. Если я открывал глаза в пансионе Коха на Бугстадвейен, Педер уже стучался в дверь. Я нагнулся к стойке. «Как вас зовут?» – «Курт». Я кивнул в сторону зеркал в углу. «Курт, видите этого человека? Который крутит педали как заведенный». – «Да, сэр, вижу». – «А вы знаете, кто это?» – «К сожалению, нет, сэр». Тут до меня дошло, медленно, но со всей очевидностью, до чего я уже старый. «Не важно, Курт. Отнесите ему, пожалуйста, баночку колы. Диетической. И запишите на мой номер».

Я сложил конверт вчетверо и сунул его в карман халата. Если Педер хотел, чтобы меня прошиб холодный пот, он своего добился. Я прихватил с собой банку пива в сауну и устроился на верхней полке. Там уже парилось несколько человек, которых я вроде бы помнил, но не отчетливо, поэтому я поздоровался, не глядя ни на кого, просто кивнул, как я умею, это мое фирменное приветствие миру. Но они таращились на меня без зазрения совести. Только бы среди них не оказалось соотечественников, сценаристов из всемогущей «Норск Фильм», журналистов светских новостей, законодателей глянцевых тусовок и других бонз. Я тут же пожалел, что предпринял этот маневр, прельстился окольным банным путем, потому что здесь надлежало находиться нагишом, а были тут и мужчины, и женщины. И тот, кто во всей простоте перепоясал бедра полотенцем, казался чужаком, покусившимся на скромность всех остальных. Я своей одетостью делал их наготу нестерпимо зримой и неуместной, со всеми ее выступающими венами, плоскими задницами, обвислыми сиськами, шрамами, складками жира, родинками, вполне может статься, что и злокачественными. Я обязан был снять полотенце. У меня не было выбора. Я не мог повернуться и уйти, это значило расписаться в своей трусости и прослыть маньяком, который ходит в сауну подглядывать, а до закрытия фестиваля еще три дня. Я с отвращением развязал полотенце, демонстрируя им, что в любом наряде я чувствую себя уверенно и что нагота моя естественная ипостась. И вот я сижу по-турецки в общей немецкой сауне и дивлюсь тому, что в этой заорганизованной и чуждой юмора стране мужчина, по сути, обязан сидеть голышом рядом с голыми женщинами, если ему вздумалось просто немного пропотеть. В кичащейся естественностью Норвегии, едва слезшей с гор, подобное закончилось бы парламентским кризисом и письмами негодующих граждан. Но в непреложности требования разоблачаться прослеживалась логика. На весь отель имеется одна сауна, которая в любой момент должна быть доступна всем голым мужчинам и женщинам одновременно. Вот если бы они по собственной воле собрались в сауне все вместе, тогда возмущению не было бы конца. Это, безусловно, наследие войны. Все здесь завязано на войну, и я стал думать о концлагерях, о последнем душе узников, перед которым мужчин и женщин разделяли навсегда, ох уж эти педантичные душегубы, у них были отдельные лагеря для женщин, Равенсбрюк например, и на долю секунды я возбудился, загорелся что-нибудь вылепить из этой мысли, которая скакнула от лагерей уничтожения к случайной встрече в общей бане отеля «Кемпински» на Берлинском кинофестивале. Но, как часто случалось в последнее время, возбуждение потухло. Мысль сорвалась с безалаберно закинутого крючка и уплыла, махнув хвостом, а меня оставила терзаться. На что я годен? В каких историях мне нет равных? Сколько человек может наворовать, пока его не схватят? Сколько должен человек наврать, чтобы ему поверили? И разве я не был всегда межеумком, самым натуральным бесхребетником? Я сомневался почти во всем, и в первую голову у меня не было уверенности в себе, я даже не знал, существует ли то, что называется мной, в минуты отчаяния я склонен был считать себя некими отрезками плоти, слепленными абы как и топчущими землю под именем Барнум. Я сомневался во всем, за исключением Фреда, ибо он в своей неоспоримости был вознесен выше сомнений. Я вспомнил, как отец говорил: Важно не то, что ты видишь, а то, что ты думаешь, что ты видишь. Я допил пиво и опознал одну из личностей в парилке. Не зря я боялся – известная критикесса, старинная моя знакомица, не буду называть фамилии, потому что она всегда и у всех проходит под именем Лосиха, ибо вызывает устойчивые ассоциации с всенародно любимым сюжетом «Лось на закате»: раньше редко какой дом обходился без репродукции на эту тему. Она обозвала меня однажды «плебейским автомобилем среди „роллс-ройсов“», но я так никогда и не прочитал той статьи, потому что в тот момент выпал из жизни по общепринятым нормам. Педер собирался подать иск о защите чести и достоинства, дело, по счастью, сорвалось, но если она думала сразить меня метафорой, то не на того напала. Теперь она глядела в мою сторону, приготовившись раздвинуть губы в улыбке, и, хотя вид у нее был не столь внушительный, как на печатных страницах, и походила она скорее на перезревший фрукт, попавший под грабли, я все же не спешил отвечать на ее улыбку. Во-первых, боясь брякнуть что-нибудь непоправимое, есть у меня такой талант. Во-вторых, обычно она перебегает мне дорогу, как черная кошка. Какие неприятности сулит мне встреча с ней на этот раз? Страшно и подумать. Я улыбнулся ей. И сказал: «Забодай вас всех лягушка!» Уткнулся в колени и закашлялся. Ну что ты будешь делать?! Опять мой язык вытворил невесть что. «У тебя не язык, а помело», – всегда говорил Фред. Только я расслышал это. Забодай вас всех лягушка. Лосиха воззрилась на меня в полнейшем недоумении, я разрывался от кашля и был уже на грани рвоты, но тут снова на выручку мне подоспел Клифф Ричард. Он, представьте, вошел в парилку в эту самую секунду, с бутылочкой колы в руке, ни дать ни взять обложка Livin’ Lovin’ Doll, постоял несколько секунд рядом с песочными часами, в которых струился и наслаивался песок, точно человек не оставляет время за спиной, а складирует под боком. Потом Клифф забрался наверх, где сидел я. Стало тесно. Жар делался невыносимым. Стрелка показывала девяносто. Лосиха спеклась. Она выскользнула вон, прикрывшись полотенцем и напоследок кинув на меня быстрый взгляд через плечо. Она смеялась? Надо мной? Не собралась ли она пересказывать эту историю вечером во всех отельных барах? Кто-то плеснул воду на камни, она зашипела, вскипела и превратилась в клубы пара. Я обернулся к Клиффу. Он не прел и не потел. Кожа оставалась сухой. Волосы лежали один к одному. Коричневый загар безупречной ровности. Наконец-то я мог высказать ему все. «Спасибо», – произнес я. «Вам спасибо, – неожиданно откликнулся он. – За колу». – «Нет, это я должен вас поблагодарить. Спасибо!» – снова сказал я. Клифф поднял колу и улыбнулся. «За что?» – «Ваша песня вылечила моего брата от немоты», – сказал я. Он смутился на мгновение, потом прошептал: «Тогда это не моя песня, а Божий промысел».

Стало слишком жарко. Я взял свое полотенце и, пошатываясь, выбрался из парилки, мучимый дурнотой и жаждой, заново сполоснулся под душем и мельком увидел в баре Курта. Он заговорщицки кивнул мне и подмигнул. Мы с ним теперь свои в доску. Я на лифте поднялся наверх. Телефон так и мигал красным. Я приподнял трубку и снова опустил ее на рычаг, швырнул халат на кровать, оделся в костюм и положил в каждый карман по бутылочке из мини-бара. У этого костюма была прорва карманов. Так что спиртным я затарился. Потом вылил в себя последний егермайстер, который встал огненным столбом враспор между пастью и желудком, зажевал ложкой зубной пасты и вложил супинаторы в свои новые итальянские ботинки. Я был готов к переговорам.

Что я мог знать обо всем, что происходило там, где меня не было, о событиях вне поля моего зрения? Ничего. Я не знал о них ничегошеньки. По-прежнему пребывал в неведении, во власти предчувствий, более того, стоя в замедленном лифте, сплошь отделанном зеркалами, включая и потолок, я и не желал ничего знать. А хотел длить данное мгновение, эдакий ультрасовременный человек, живущий одной секундой, зажатый в эту минимальную единицу времени, где места довольно только для него одного. Я скользнул взглядом по своему отражению в зеркале и подумал о ребенке, который падает, вскакивает, а орать начинает, только увидев перепуганные, серьезные лица вокруг, как бы эхо шока, отложенную боль. Я успел заглотить одну водку. Тут белобрысый портье распахнул дверь и собрался проводить меня до машины под зонтиком. Я дал ему пять марок, чтоб он не делал этого. Он обалдело уставился на деньги; внезапно они бесследно исчезли в гладких серых пальцах, и я так и не смог понять, не обидел ли я его ненароком, дав то ли чересчур много, то ли до смешного мало. Он был похож на слугу колониальных времен. Это он всем заправляет в «Кемпински». И дезинфицирует унитазы. Я шагнул на красный ковер, уже обтрепавшийся по краям. У входа стояли четыре огромных лимузина с затемненными стеклами. Ни один не дожидался меня. В нашем цеху бытует старинная поговорка: нет лимузина – нет контракта. Ну и плевать. Водка жгла язык. Я закурил сигарету. Две бригады телевизионщиков, с Си-эн-эн и Эн-дэ-эр, караулили сюжетик. Тонкая завеса дождя окутывала Берлин. Запах пепла. Вездесущая пыль со стройплощадки. Башенные краны тихо тыркались туда-сюда, едва различимые среди низких облаков. Кажется, Господь сел поиграть в конструктор. Подкатил еще один лимузин, длиннющий белый членовоз с американским флагом, он остановился строго напротив отеля, и из него выпорхнула женщина с самой прямой из всех виденных мною спин. Девятнадцать зонтиков распахнулись для нее. Она рассмеялась, это был смех, выдержанный в виски, просмоленный и ошкуренный наждаком. Смеясь, она пошла вверх по красному ковру, махая публике и с элегантностью карманника лавируя рукой меж капель дождя вне досягаемости черных зонтиков. Никто не мог бы пройтись по красному ковру так, как она. Это шла Лорен Бэколл. Лорен Бэколл собственной персоной. В шаге от меня, живая, настоящая, из плоти и крови. Зонтики схлестнулись над ее головой, когда она выставила подбородок. Она только что покорила Германию. Я замер, пригвожденный к месту этим пронзительным зрелищем: Лорен Бэколл спокойно и независимо проходит мимо, а я остаюсь стоять в поднятом ею водовороте, это как знамение задним числом, дежавю в зеркальном отображении: я снова вижу кинотеатр «Розенборг», ряд 14, места 18, 19 и 20, «Глубокий сон», Вивиан сидит в середке, картинка четкая и живая, я чувствую даже, как щекочется новая водолазка, я слышу, как Лорен Бэколл шепчет Хамфри Богарту тем голосом, от которого у нас начинало чесаться во рту и покрывалась мурашками спина, она шепчет A lot depends on who's in the saddle, и мы с Педером одновременно кладем руку на плечо Вивиан, мои пальцы упираются в его, никто ничего не говорит, Вивиан улыбается, улыбается сама себе и откидывается назад, на наши руки. Но когда я поворачиваюсь к ней, оказывается, что она плачет.

И вот теперь я стою под дождем в Берлине у красного ковра перед отелем «Кемпински». Что-то случилось. Кто-то кричит, но звука я не слышу. Софиты погашены, камеры выключены, лимузины уехали. Давешний портье осторожно трогает меня за руку. «Сэр, все в порядке?» – «Что?» Его лицо приблизилось. Вечно все ко мне наклоняются. «Сэр, с вами все в порядке?» Я кивнул. Огляделся. Краны замерли на месте, похоже, Господу наскучило играть в конструктор или облака снесло в другую сторону, и они занавесили его. «Точно?» Сигарета полетела в водосток. Кто-то потерял фотоаппарат. Он лежал и отсвечивал. «Вы можете вызвать мне такси?» – «С удовольствием, сэр». Он погудел в рожок, который держал в руке. Я нащупал бумажку, я хотел дать ему, он заслужил. Но он помотал головой и отвернулся. «Оставьте, сэр». Я быстро спрятал деньги в карман. «Большое спасибо», – сказал я.

Подошло такси, портье распахнул передо мной дверцу. Внутри пахло не то специями, не то благовониями. Скатанный коврик для намаза лежал на переднем сиденье. «Zoo Platz», – сказал я. Шофер повернулся ко мне и расплылся в улыбке. Посреди черного рта блеснул золотой зуб. «Вам в зоопарк?» Я тоже улыбнулся. «Нет, в фестивальный комплекс. Там звери поинтереснее».

Ехали полчаса. Ходу туда пять минут. Я выпил коньячок и уснул. Во сне я видел, что Фред тащит через двор по снегу гроб. Шоферу пришлось расталкивать меня, когда мы добрались до места. Он смеялся. Теперь я его расслышал. Он смеялся от чистого сердца. Золотая фикса ослепила меня. Я заплатил гораздо больше счета, и он подумал, что я ошибся, что я или лопух-турист, не умеющий считать, или набравшийся киноворотила в нарочито дорогом костюме. Этот честный берлинский мусульманин собирался вернуть мне часть денег, но я был уже на тротуаре, между руинами и соборами, между мартышками и небожителями. Ко мне тут же кинулись продавцы кожаных курток. Я отстранил их. Дождь перестал. Башенные краны вновь выписывали свои неторопливые кренделя, небо над Берлином очистилось и стало почти прозрачным. Холодное солнце светило мне строго в глаза, но тут целая стая голубей взмыла вверх и расколола белизну света.