Арнольд видит их в окно. Он видит укрупняющиеся лица, красный подбородок пастора в обрамлении черной бороды, беспокойные руки родителей, быструю ухмылку этого Кручины, мокрую шляпу на жидких волосенках учителя Холста, все идут, подавшись вперед, будто их толкают в спину, и Арнольд сразу и окончательно понимает, что его догнали и обложили, он было потерялся, но теперь Арнольд Нильсен найден, и с этой минуты начинается его вторая жизнь.

Он укладывается, зажмуривается и слышит, как пастор шепчет на крыльце: «Я буду говорить с мальчиком наедине». Когда Арнольд открывает глаза, пастор наклоняется к нему во всем своем величии и говорит: «Скажи мне, что такое оцепенение?» Арнольд не знает, что ответить, и решает не открывать рта. Большая голова ждет, нависнув над ним, Арнольд высматривает знак, сигнал, движение лица, чтоб угадать, что сказать, а о чем промолчать. Из блестящего носа пастора падает могучая капля и прямо Арнольду на лоб. Пастор поднимает полу пальто и отирает увесистую каплю. «Сначала было хорошо, – говорит Арнольд. – Но потом стало скучнее». Пастор степенно кивает: «Понимаю. Господь и тот выдержал всего три дня». Арнольд садится в кровати, пастор кладет руку ему на голову, склоняющуюся под ней. «Смотри мне в глаза», – велит пастор. Арнольд через не могу поднимает глаза и устремляет их на пастора. «Ты должен чтить своих отца и мать». – «Да», – шепчет Арнольд. «Еще ты должен чтить море, прибежище рыб, и небо, пристанище птиц». – «Конечно», – бормочет Арнольд. «Истину чти!» – «И ее тоже», – сипит Арнольд. Пастор придвинулся вплотную, они разговаривают нос к носу. «Как минимум тоже!» – ревет пастор. Арнольд отстраняется, но и пастор придвигается еще ближе. «И какова истина?» – спрашивает он. Арнольд задумывается. Он не знает. И чувствует себя виноватым. Поэтому отвечает вопросом: «Я не знаю, смеяться или плакать?» Взгляд пастора смягчается, губы изгибает улыбка. Он вздыхает, проводит рукой по глазам и улыбается, а улыбка пастора – та же дуга, натянутая между смехом и плачем. «Вот именно, – говорит пастор. – Этого-то мы, грешные, и не знаем – смеяться нам или плакать?» Пастор встает, он стоит посреди комнаты спиной к мальчику. Затянутый в пальто, как в черную колонну. Стук в дверь. Снова тишина. Наконец пастор поворачивается к Арнольду, он хочет сказать еще что-то, но Арнольд опережает его, ему надо облегчить душу. «Я хотел убежать отсюда прочь, – говорит он, – в этом истина». Пастор выслушивает признание и еще раз улыбается. «Ты побывал далеко, Арнольд. Только дорога, мальчик мой, оказалась неверной». – «Спасибо», – шепчет Арнольд. И снова на голову ему ложится рука пастора. «Но теперь тебе пора возвращаться к людям, – говорит он. – Здесь наша обитель».

На следующее утро Арнольд возникает на пороге школы, все оборачиваются в его сторону, и кто-то кричит с камчатки: «Жирный пришел! Жирный!» Класс покатывается, Арнольд смеется тоже, и тут до него доходит, что они знают о нем почти все: за исключением тайного помысла, доверенного одному пастору, все остальное знают про него все вокруг, этого более чем достаточно, учитывая, что каждое слово, которое он говорит, сказал или скажет, включая и те, которые он не собирался произносить вслух, передаются из уст в уста и застревают в сплетнях, как рыба в чужом неводе. Хохоча, Арнольд думает: тут слишком тесно, тут кучно. И заливается громче всех. Учитель Холст стукает указкой по кафедре и в выбитой тишине кивает Арнольду: «С возвращением, Нильсен. Поди сядь на место, а то стоишь, будто опять хочешь нас покинуть». Арнольд идет между рядов к своей парте. Она так же высока, как до каникул. Если не выше. Он не достает ногами до пола. Они болтаются в воздухе, тяжелые, как бревна. Подходит учитель Холст. Руки он заложил за спину. И улыбается. Улыбается, наверно, в предвкушении предстоящего уже вечером отъезда на Большую землю и четырнадцати благословенных дней отдыха. Учитель останавливается перед Арнольдом. «Значит, ты будешь продавать ветер?» – говорит учитель, и смех рассыпается по новой. Смех тоже впадал в спячку, а теперь очнулся. Учитель дает смеху погулять, сколько считает нужным, и гулко топает ногой, смех смолкает. «Но у меня вопрос: ты собираешься продавать его килограммами или литрами?» Арнольд не успевает открыть рта, учитель Холст нашел себе потеху, и его несет: «Знаю, знаю! Ты будешь продавать ветер бочками! Набьешь его в бочки, пошлешь на юг, и, когда в Осло-фьорде ляжет штиль, а там это обычная беда, и все корабли встанут, тут-то они откупорят бочку, и – ура! ветер раздувает паруса!» Класс гогочет. Они пластаются по партам и ржут. Учитель Холст разглядывает Арнольда с высоты своего роста, просовывает указку ему под подбородок, насильно заставляя поднять глаза, и Арнольд чувствует, как острие упирается ему в горло, в адамово яблоко, а смех кругами расходится вокруг. «Но как, малютка Арнольд, ты сумеешь заткнуть бочку прежде, чем ветер разлетится, а?» Теперь Арнольдов черед, и его хохот перекрывает смех всего класса: «Очень просто – я заткну бочку вашей жирной задницей!» Делается совершенно тихо. Учитель Холст роняет указку. Медленно-медленно наклоняется и поднимает ее, дышит он короткими всхлипами. «Что ты сказал, Арнольд Нильсен?» – «Что я заткну бочку вашей большущей задницей». Арнольд хохочет, и посреди хохота ему на нос обрушивается указка. Арнольд ошарашенно таращится на учителя, который уже летит к кафедре, открывает толстый кондуит и макает перо в чернильницу. Только тогда Арнольда пронзает боль, отложенная, отсроченная, опоздавшая, но нехорошая, кровь льется откуда-то изнутри лба и капает в рот и кляксами на пол, он сползает со стула, встает как в тумане и бредет вон из класса, где висит безмерная тишина и учитель Холст не отвлекается удержать его, он слишком занят скрупулезным описанием обстоятельств происшествия, он спешит оградить потомков от самой возможности превратного истолкования истории и дать им зримое и четкое, как чернила, которыми он выводит длинные столбцы своего памфлета рядом со столбиками не радующих глаз отметок, представление о том, в каких варварских условиях нес он эту службу на краю моря.

Арнольд останавливается на крыльце. Внизу, у пристани, он видит отца и спускается к нему. Тот оборачивается: «Опять упал?» Арнольд качает головой, едва-едва, но кровь снова показывается под носом, и он запрокидывает голову и смотрит в свинцовое небо. «Нет, – шепчет он, – я не падал». Отец подходит на шаг ближе и говорит нетерпеливо: «А тогда что случилось?» – «Учитель Холст заехал указкой». Отец наклоняется: «Ты хочешь сказать, он тебя ударил?» Арнольд кивает осторожнее некуда, как будто все в лице держится на соплях и в любую секунду может разъехаться. Отец вынимает из кармана тряпицу, быстро мочит ее в воде и протягивает сыну. Арнольд вытирает кровь и начинает плакать, хотя решил крепиться, но жжет нестерпимо и глубоко, что-то в нем сломалось. «Мне кажется, нос скособочило», – говорит отец, забирает у Арнольда окровавленную тряпку, плюет на нее и стирает кровавую росу с его подбородка, и Арнольда поражает, что такие огромные лапищи могут касаться так легко. «Ты не плачешь?» – «Нет, – отвечает Арнольд и сглатывает, – уже нет». – «Ладно. От кривого носа ты не помрешь. Он правда стукнул тебя указкой?» – «Да. С размаху». Отец задумывается на минуту, а потом шагает в сторону от пристани. «Ты куда? – кричит Арнольд. – Не ходи!» Отец не оборачивается. «Потолкую с Холстом», – говорит он.

Арнольд рысит за отцом, прикрыв рукой расшатавшийся и оплывший нос. Отец останавливается только на пороге класса и вперивает взгляд в учителя Холста, как раз захлопывающего кондуит. «Я отец Арнольда Нильсена», – говорит он громко и ясно. Учитель Холст смотрит на него и чуть-чуть теряет уверенность, глаза начинают бегать, но потом он заглядывает в журнал и улыбается. «Как же, как же. Эверт Нильсен. Я знаю отцов моих дорогих учеников». Учитель Холст встает. «Ваш сын получил необходимый урок. Но я, со своей стороны, считаю вопрос исчерпанным и не собираюсь раздувать шум ни здесь, ни по инстанциям». Эверт Нильсен стоит молча и угрюмо, как будто забывшись, вроде как забыв, зачем он сюда попал. Широкоплечая фигура отбрасывает в комнату длинную, серую тень. Арнольд ждет, спрятавшись за отцом. Он изо всех сил тянет его за куртку, потому что он знает: отец не выносит так много слов зараз, они его утомляют и заводят. «Так, продолжаем урок, – говорит учитель Холст, глядя мимо Эверта Нильсена. – Арнольд, дорогой, быстренько садись на место». Но отец останавливает сына. И сам идет к кафедре меж рядов замерших учеников, уже догадавшихся, что сейчас случится нечто труднозабываемое. Эверт Нильсен ничего не говорит. Все давно сказано. Учитель Холст глядит на него в изумлении. А Эверт Нильсен берет указку и бьет учителя по лбу, удар не особо силен, но Холст все же оседает с воплем скорее потрясения, чем боли, и закрывает лицо, а Арнольд думает, что сперва его ударил отец, потом – учитель Холст, а теперь отец побил Холста, как если бы одно влекло за собой другое и было проявлением справедливой закономерности, которую Арнольд не в силах уразуметь. Эверт Нильсен ломает указку, швыряет обе половинки в учителя Холста, по-прежнему стоящего на коленях перед всеми, покидает класс и уводит с собой Арнольда вон, на ветродуй, где места полно для всех. «В школу больше не пойдешь», – говорит отец.

Назавтра Арнольд выходит в море. Аврора не желала и слышать об этом, но отец настоял. Парень должен мужать. Парню надо выживать. Других мыслей нет. А эта проста, красива и понятна. В ней вся суть. Поэтому Арнольд сидит на банке, синий нос завязан грубой повязкой, и дышать приходится ртом. Он сидит и хватает воздух, а отец гребет мерными, неумолимыми гребками, уносящими их от берега. Море спокойно, по меркам октября, оно лежит черное, затененное, точно тусклое рябое зеркало. Но едва они выходят за мол и видят широкую шею маяка в воротничке пены, как поднимается волнение и ну качать лодку в размеренном невыносимом ритме. Отец улыбается и смотрит на сына, гребет и не спускает с сына глаз, под ними перекатываются волны, покоя нигде ни в чем, и ни единой точки опоры, даже и отец не опора, он улыбается и гребет, увозит их дальше, дальше, туда, откуда остров кажется щепкой в тумане. Арнольд закрывает рот, но нечем дышать. Он заперт в себе. Качка надувает его теплой тошнотой. Он срывает повязку, прикусывает крик, швыряет замурзанную тряпку за борт и хватает воздух короткими, спасительными глотками. Отец смотрит на него, улыбается, гребет, они еще не дошли до места. Арнольд осторожно ощупывает нос, мягкая бульба колышется из стороны в сторону. «Ты похож на боксера», – вдруг говорит отец. Арнольд таращится на него в удивлении. «Я? На боксера?» – «На того, которого напечатали в газете. Помнишь?» – «Нет. А кто это?» – «Ну тот, что дрался в самой Америке. Отто фон Порат». От небывалой радости Арнольд на секунду забывает о тошноте. Отец разговаривает с ним! Отец сказал, что он похож на боксера. Арнольд боксирует в воздух и смеется. Смеяться больно. Он счастлив, и это делает ему больно. Но едва эта счастливая боль стихает, тут же поднимается тошнота, и Арнольд видит, что отец табанит, словно готовясь пришвартоваться к волне. Потом он кладет одно весло на колени и указывает на что-то у Арнольда за спиной. «Теперь примечай хорошенько, – говорит он. – Если мачта находит на каменный столб, а маяк стоит на уровне мола, значит, ты на месте». Арнольд оборачивается и смотрит, а отец продолжает объяснять, так много Эверт Нильсен не говорил давно, видно, он тоже счастлив в эту минуту общения с сыном наедине. «Это наши привязки: флагшток, каменный столб, маяк и мол. Путеводные звезды. Когда кругом хаос и водоворот – они на своем месте. Запомни их». Арнольд прищуривается и смотрит, смотрит на засеки, образующие диковинное созвездие, которое исказится, стоит им отойти на взмах весла в любую сторону. И чем больше Арнольд вглядывается в вехи, тем ему хуже, потому что до него доходит, что в целом свете один он не может спокойно стоять на месте. «Что ты сказал учителю Холсту?» – вдруг спрашивает отец. «Что у него жопа толще, чем квашня!» Отец заливисто смеется. «Жопа толще, чем квашня! И ты сказал так в морду этому жирному тюленю?» – «Да, сказал! – кричит Арнольд. – Два раза!» Арнольд смотрит на отца. Здесь законы не писаны. Они вдвоем. Полная свобода, когда б не тошнота и качка. Отец вновь замолкает, и Арнольд сидит неподвижно, он боится испортить этот миг. Тогда отец спрашивает: «А пастор что говорил?» Арнольд задумывается. «Что я должен чтить отца с матерью». – «Пастор правда такое сказал?» – «Да. Он сказал, что я должен почитать тебя и Аврору». Едва он произносит эти слова, как его рвет. Блевотина летит прямо на колени отцу, тот матерится и вскидывает руку, как для удара, но тут Арнольда выворачивает по новой, он скулит, тошнится и сквозь завесу слез видит, что вехи пропали. Слились. Он выпал из строя. Арнольд валится на дно лодки и закрывает глаза. «Не похож я больше на боксера», – шепчет он.

Отец гребет домой. Остаток дня он молчит. Аврора накрывает поесть. Арнольд не может. Он укладывается пораньше. Все качается. Он привез волны домой. Кровать – лодка. Она уносит Арнольда. Уносит к вехам мечтаний.

На другое утро отец будит его спозаранку. «Найдешь привязки», – говорит он. Они выходят в море. Миновав мол, отец меняется местами с Арнольдом и отдает ему весла. Арнольд гребет. Волны напирают. Арнольд гребет и смотрит. Отец не отрывает от него глаз. Весла ковыряют поверхность воды, как огромные, гладкие ложки. Арнольд оглядывается и смотрит на сушу. Вехи стоят абы как. Они поменялись местами. Столб заслонил флагшток, маяк ушел в воду, волны стесывают мол, камень за камнем. Все незыблемые приметы развезло по сторонам. Арнольд думает: «Моя вешка везде! Мир вокруг моя привязка! Мой кривой нос укажет мне направление». Отец встряхивает его за плечо: «Дальше!» И Арнольд гребет дальше. Он принимает решение. На этот раз он сдюжит. Он – гребец, Арнольд-загребало! Он гребет наперекор течению. Через волны. Он гребет в шторм. Весла не ложки, нет, они деревья! А их крона – лопасти, которые откидывают небо назад. Но вех он не видит. Их нет. Значит, спокойно стоять на месте не может никто и ничто? Ветер точит их скалы, и скоро останется только пыль на воде, вроде мушиных какашек на стекле. Отец что-то кричит, но не слышно. Он тычет во что-то, но ничего не видно. Арнольд гребет сквозь дождь и пену. Он гребет с открытым ртом, хлебает моря и извергает его обратно, того моря, на дне которого он стоял и где выносил свои планы. Отец спихивает его с банки, отнимает весла и снова сам гребет к дому. Арнольд валяется под его черными сапогами. Он обдулся. Всхлипывает. Отец толкает его ногой: «Ты что, белены объелся? Хочешь разнести лодку в щепы?» Арнольд ничего не может выговорить. Отец гребет затяжными взмахами. Гребет и матерится. Арнольд поднимается и в удивлении видит, что на море штиль. Аврора ждет на молу. Темная, терпеливая фигура. Арнольд сходит на берег навсегда. Он идет за матерью к дому и слышит смех мальчишек у школы. «Плюнь», – шепчет мама. «Я и плюю», – говорит Арнольд, стискивая зубы. «Опять развезло?» – спрашивает мать. Арнольд молчит. Он сухопутный краб среди воды. Островитянин с морской болезнью. «Точь-в-точь мой отец, – говорит Аврора. – Его каждый раз укачивало до рвоты». Она хохочет, смех необычный, и берет его за руку. Арнольд молчит, поскольку не понимает, угроза это или утешение. Нет, не угроза, но утешение слабое.

Как-то Арнольд потрошит на пристани рыбу. Отец в море. Арнольд поднимает нож. Тот тяжелый, оттягивает руку. Время тянется безотрадно. Старики сидят, глазеют на Арнольда. Шепчутся об этом недоделке Нильсенов. В сотый раз рассказывают те же истории, что всегда. Но скоро они смогут разбавить их новыми россказнями про Арнольда. А происходит вот что: старики на секунду отворачиваются, может, в сторону досужего шептуна Кручины, который спешит попотчевать их свежими гадостями, и в этот миг Арнольд роняет нож, тот входит в палец по кость, так что палец повисает на тонкой ниточке, на волоске мяса, мальчик не кричит, он молчит и в ужасе смотрит на кисть, на указательный палец, из которого толчками бьет кровь, большими плюхами, и слышит, как нож входит в мостки, все вскакивают, Кручина орет так, что слышно всему острову: «Колесо отхватил себе палец! Колесо отхватил себе палец!»

В себя Арнольд приходит с воспоминанием, что у него есть кличка: Колесо. Отныне он Колесо, не надо ему другого имени. Все, что быстро мчит по жизни, движется на колесах: машины, поезда, автобусы, даже у парохода есть колесо, и в общем-то море – тоже колесо, которое перекатывается от побережья к побережью, как и голубое, сияющее колесо земного шара, рассекающее темноту космоса. И все оттого, что никто не в силах забыть, как он живым колесом скатился с самого отвесного утеса, но и Арнольд помнит обещание, которое дал себе в тот день, стоя на дне моря, с грузом волн на плечах: он сбежит прочь с этого острова, чего бы это ни стоило. Он не решил, куда подастся, он знает лишь одно: прочь! Он колесо, а оно должно катиться. Его дом – дорога. Так он создан. Однажды ночью он выбирается из дому. Матери оставляется письмо. А отец на промысле во фьорде. Ночи сделались светлыми. Он корпел над этим письмом несколько недель, подбирал правильные слова и расставлял их должным образом. Письмо вышло коротким, потому что Арнольд Нильсен от природы не писатель. Вот что достается прочесть матери, когда она на другой день поднимается с рассветом и вдруг поражается огромной тишине в маленькой хибаре. И тут замечает записку на кухонном столе. Дорогая мама. Я уехал. Вернусь, когда придет время или никогда. Лодка будет на той стороне. Кланяйся отцу. С любовным приветом, Арнольд.