Цитаты из книг автора «Курт Воннегут»

Пол в вестибюле был выложен мозаикой, изображавшей золотое Солнце в окружении знаков Зодиака.

Наше сознание – это именно то живое, а быть может, и священное, что есть в каждом из нас. Все остальное в нас – мертвая механика.

– Я не твоя судьба и не дьявол! – заявил я. – Только взгляни на себя! Пришел убить зло голыми руками, а теперь бесславно убираешься прочь, как человек, сбитый автобусом на линии Грейхаунд! Вот и вся твоя слава! А большего человек в битве с чистым злом не заслуживает. Есть много важных причин для драки, – продолжил я, – но безграничная ненависть, когда кажется, что сам Господь Бог ее благословляет, к ним не относится. Где искать зло? Оно в каждом человеке, который полностью отдался ненависти и думает, что Бог на его стороне. Оно в каждом человеке, кто находит любое уродство привлекательным. Оно в каждом придурке, который с радостью приносит другим боль, страдания и развязывает войны.

Агент спустился со мной в лифте и вывел на улицу, вернув в жизненный поток. Я сделал несколько робких шагов и остановился. Застыл на месте. Я застыл не из чувства вины. Я научился не испытывать этого чувства. Я застыл не от страшного сознания утраты. Я научился ничего не желать. Я застыл не от отвращения к смерти. Я приучил себя относиться к смерти как к другу. Я застыл не от разрывающей сердце ненависти к несправедливости. Я приучил себя к мысли, что справедливые награды и наказания так же редко встречаются, как алмазные диадемы в сточной канаве. Я застыл не от мысли, что меня никто не любит. Я научился жить без любви. Я застыл не от мысли, что Бог жесток ко мне. Я приучил себя ничего от Него не ждать. Я застыл от сознания, что мне некуда идти. Все эти мертвые и пустые годы только любопытство заставляло меня двигаться. Но теперь и оно померкло.

Я недовольно закрыл глаза. – Что там говорят на Чикагской бойне, когда режут свиней? – Не знаю, – ответил Виртанен. – Говорят, в свинье все идет в дело, кроме визга. – Что вы хотите сказать? – Сейчас я тоже чувствую себя этакой разделанной свиньей, – печально произнес я, – каждой части которой нашли применение. Да и для моего визга – тоже. Та моя часть, которая жаждала сказать правду, стала заправским лжецом! Любовник во мне преобразился в порнографа. Художник – в какого-то немыслимого урода. Даже мои драгоценные воспоминания превратились в какое-то желе из кошачьего корма и ливерной колбасы. – Что за воспоминания? – О Хельге, моей Хельге, – ответил я со слезами в голосе. – Рези убила их в интересах Советского Союза. Они померкли в моем воображении и никогда не станут прежними. – Я открыл глаза. – Да пошло все куда подальше! Нам, свиньям, надо испытывать гордость, что хоть как-то пригодились. Одному я рад… – Чему? – Рад за Бодовскова. Рад, что хоть кому-то, благодаря сделанному мной в прошлой жизни, удалось жить, как полагается художнику.

Почему я удостоил Джонса такой чести, написав столь полную его биографию? Чтобы показать разницу между собой и этим безумным, невежественным расистом. В Германии я выполнял приказы таких же невежественных безумцев, как доктор Джонс. Мне это ясно. Но, помоги мне, Бог, я все равно исполнял их инструкции!

Можете звать меня Ионой. Родители меня так назвали, вернее, чуть не назвали. Они меня назвали Джоном.

Роман Траута назывался «Большая доска». Билли прочел несколько абзацев и понял, что когда-то, много лет назад, уже читал эту книгу в военном госпитале. Там описывалось, как двух землян – мужчину и женщину – похитили неземные существа. Эту пару выставили в зоопарке на планете по имени Циркон-212. У этих выдуманных героев романа на одной стене их обиталища в зоопарке висела большая доска, якобы показывающая биржевые цены и стоимость акций, а у другой стены стоял телефон и телеграфный аппарат, якобы соединенный с маклерами на Земле. Существа с планеты Циркон-212 сообщили своим пленникам, что для них на Земле вложен в акции миллион долларов, а теперь дело их, пленников, управлять этим вкладом так, чтобы, вернувшись на Землю, они стали сказочно богатыми. Разумеется, и телефон, и большая доска, и телеграфный аппарат были бутафорией. Вся эта механика просто служила возбудителем для землян, чтобы те вытворяли всякие штуки перед зрителями зоопарка – вскакивали, метались, кричали «ура», хихикали или хмурились, рвали на себе волосы, пугались до колик или блаженствовали, как дитя на руках у матери. Земляне отлично записывали курс акций. И это тоже было специально подстроено. Примешали сюда и религию. По телеграфу сообщили, что президент Соединенных Штатов объявил национальную неделю молитвы. Перед этим у землян выдалась на бирже скверная неделя. Они потеряли целое состояние на оливковом масле. И они пустили в ход молитвы. И помогло. Цены на оливковое масло сразу подскочили.

Затрудняюсь понять англичан или американцев, рыдающих над убитыми из гражданского населения и не проливших ни слезинки над нашими доблестными воинами, погибшими в боях с жестоким врагом, – писал между прочим друг Рэмфорда генерал Икер. – Мне думается, что неплохо было бы мистеру Эрвингу, нарисовавшему страшную картину гибели гражданского населения в Дрездене, припомнить, что «ФАУ-1» и «ФАУ‐2» в это время падали на Англию, без разбора убивая граждан – мужчин, женщин, детей, для чего эти снаряды и были предназначены. Неплохо было бы ему вспомнить и о Бухенвальде, и о Ковентри.

Но многое, что говорил Билли, было бредом для тральфамадорцев. Они не могли понять, как он воспринимает время. Билли бросил всякие попытки объяснить им это. Пришлось экскурсоводу зоопарка своими силами взяться за объяснение. И экскурсовод предложил слушателям вообразить, что они глядят через пустыню на горную цепь в озаренный солнцем ясный день. Они могут смотреть на вершину горы, на птицу или на облако, на скалу перед ними или даже на дно пропасти позади себя. Но среди них находится несчастный этот землянин, и голова его заключена в стальной шар, который он не может снять. И в этом шаре есть один-единственный глазок, через который он может глядеть, да еще к этому глазку приварена шестифутовая трубка. И это было только предварительное метафорическое описание всех бед Билли. Будто бы он еще был привязан к стальной решетке, привинченной к платформе на рельсах, и никак не мог повернуть голову или сдвинуть трубку.