Глава 2. В которой я познакомился с маманей.

Яркий жёлтый свет осветил и лестницу, и странную девушку.

Мои глаза с непривычки после долгих блужданий по кромешно тёмному лесу защипало. Прищурившись, я закрылся от этого света рукой.

Глядя сквозь пальцы, я ожидал увидеть старуху, которая будет жутко ковылять в мою сторону по ступеням.

Но, к моему удивлению, на пороге показалась статная женщина. Волосы белые, заплетены в тугую косу, переброшенную через плечо.

Острые черты лица, пронзительный, надменный взгляд. Прямая, гордая осанка. Она смотрела сверху вниз и в прямом, и в переносном смысле.

На ней была холщовая рубаха на голое тело, повязанная на широких бёдрах. Низ рубахи едва доставал до середины бедра. Сверху она была расстёгнута, оголяя пышное декольте.

Её фигуру можно было охарактеризовать как спортивную. На обнажённых ногах виднелись очертания мышц, руки, скрещенные на груди, поддерживали грудь, визуально её ещё больше выделяя.

— Сейчас не сезон для мужиков, — сказала она слегка брезгливо. Голос был ровный, строгий. Таким голосом общается царица с холопами.

Если бы я не знал, что девушка — её дочь, я бы предположил, что маменьке лет тридцать, но прикинул, что ей скорее должно быть около сорока. Но даже эта оценка, вероятно, была ошибочна. Внешность была крайне обманчива.

Я, увидев, что женщина внимательно осматривает меня, снова прикрылся. Я всё ещё был голым, и эта ситуация меня совершенно не красила. Особенно всё это было неловко в связи со стоявшим на улице морозом.

— Ну ма-ам, я его нашла у озера, он говорит, что он Кощеев! — заканючила девушка.

— Кощеев? — в голосе женщины послышался интерес.

— Да, — отозвался я, не дожидаясь, пока она обратится ко мне. — Дмитрий Кощеев! Будем знакомы. А как вас зовут?

Девушка посмотрела на меня, улыбнувшись, и отошла чуть в сторону, видимо, чтобы её маманя смогла меня получше рассмотреть. Та, вальяжно покачивая бёдрами, начала спускаться по ступеням.

— Меня зовут по-разному, — половицы мерно поскрипывали под её ступнями, — старухой, бабайкой, бабой Ягой... — Светящиеся иголки начали медленно вращаться вокруг нас, постепенно сжимая кольцо, оставляя освещёнными только меня и её. Она же продолжала, голос её, властный и гордый, с каждым шагом ко мне становился чуть ниже и тише: — Седой с косой, смертью лесной, костяной ногой.

— Всё это, очевидно, брехня, — усмехнулся я, проведя взглядом по её длинным очаровательным ножкам, которые совершенно точно не были костяными.

— И как бы ты меня назвал, путник? — Она поравнялась со мной и, подобно своей дочке, начала ходить вокруг, изучая глазами. Но шаги её были медленнее, плавнее. Она не вышагивала. Она плыла.

— В других обстоятельствах я бы назвал вас очаровательной незнакомкой, — ответил я, следя за тем, как она совершает свой круг почёта. — А сегодня, наверное, назвал бы своей... спасительницей?

— Можешь звать меня просто Мара. — Она не улыбнулась. В отличие от дочери, Мара была очень размеренна и спокойна. — Ты мне нравишься. — Она улыбнулась. — Только тиной от тебя воняет. — Она снова встала напротив меня, скрестила руки на груди и оперлась на одну ногу.

— Кхм... Я в озеро свалился...

— Откуда свалился?

— Прямо из своей квартиры. — Пожал я плечами.

— Я же говорю, он Кощеев! Слова чудные говорит! — воскликнула девчушка, подбежала ко мне сбоку и потянула за руку со сферой, очевидно, чтобы я показал артефакт матери. — А ещё у него яйцо с собой!

— Эй! — я с силой отдёрнул руку.

Меня удивили её слова. «Яйцо»? Она считает, что в этом стальном шаре моя смерть заключена, что ли? Если бы у старика из сказок игла была бы в таком спрятана, хрен бы кто его убить, конечно, смог.

— Кукуня, это невежливо! — резко бросила женщина своей дочке, и та, чуть понуро выдохнув, отпустила меня.

Кукуня. Отличное имя для той, кто всегда говорит «ку-ку», подумал я. Только что-то в сказках я про неё ничего не помню.

— Что там у тебя? — властно спросила женщина, кивнув на руку с артефактом.

— Без понятия. — Я пожал плечами и протянул ей сферу.

Она протянула руку, желая взять стальной шар, но, клянусь, в момент, как только её пальцы едва коснулись гладкой стальной поверхности, тишину этого мрачного леса разрезал до боли знакомый мне звук разрядов статического электричества.

— Ой! — Кукуня подпрыгнула на месте, подтверждая, что не я один это слышал.

Неожиданно резко Мара отдёрнула руку. На секунду в её взгляде скользнули удивление, ярость и испуг одновременно. Но только на мгновение. Затем осталось только удивление. Её взгляд, заворожённый странным артефактом, был прикован к собственному отражению в полированном металле.

Несколько томительных секунд она не решалась прикоснуться ни к сфере, ни ко мне.

— Хм... — долго рассматривая стальной шар в моей дрожащей от холода руке, она приподняла брови и посмотрела мне в глаза. Её радужка тоже была тёмно-синей, такие же острые черты лица, как у Кукуни, разве что губы пухлые и алые.

Взгляд стал другим, чуть задумчивым, чуть игривым. Она словно пыталась заглянуть мне в душу.

От этого взгляда стало не по себе, и по спине побежали мурашки. Я выдохнул очередной клуб белёсого пара и сказал:

— Знаете, тут вообще-то прохладно... — Я переступал с ноги на ноги, от долгого стояния на морозной земле я начинал чувствовать, как ступни просто простреливает боль. — ...Может, в дом переместимся? — я кивнул в сторону двери.

— Нет. — Отрезала Мара.

— Как? — Удивилась Кукуня. И тут же затараторила: — Я его что, просто так сюда по лесу вела!? Кустами окольными, зарослями колючими, озёрами мёртвыми!

— Цыц! — Мара резко посмотрела на дочь. И та, сделав шаг назад, затихла.

Тут уже у меня глаза округлились. Так долго выхаживала, высматривала — и что, решила меня на морозе оставить?

— Слушайте, ну хотя бы одежду дайте и скажите, в какой стороне город... — Сказал я, оглядываясь по сторонам. Вспомнились волки, вывшие где-то вдалеке. — И может, топорик какой...

— Прежде чем входить в мой дом, тебе надо отмыться.

Я удивлённо посмотрел на женщину.

— В смысле... — Я подозрительно прищурился. Неужто она хочет меня обратно на озеро отправить?

— Всё это. — Она указала пальцем на мои испачканные чернотой ноги, руки и отчасти живот. — Надо смыть, нечего грязь с Кощеева озера в дом нести. Ей место в сырой земле. Баня ещё не остыла, можешь сходить и помыться там. — Голос стал чуть мягче.

— Баня? — Я огляделся в поисках этой мистической бани. Во мраке местной ночи не было видно решительно ничего.

Мара щёлкнула пальцами.

Парящие вокруг нас светящиеся иголки изменили движение. Их будто понесла незримая река или ручеёк. Закручиваясь спиралью, они начали виться вдоль земли, подсвечивая тропинку, огибающую избушку на диназаврих ножках и ведущую к небольшому срубу, притаившемуся в паре десятков метров дальше по дороге.

Я наблюдал за этим колдовством, раскрыв рот. После этого стало совершенно очевидно, что всё, что тут происходит — это какая-то чертовщина и к никакому реальному миру она отношения не имеет.

Кукуня игриво захихикала, прячась за матерью.

— Ступай. — Скомандовала Мара. — Как отмоешь с себя навью грязь, приходи. А ты, — она обратилась к Кукуне, — иди и воды принеси ему.

— Да я сам могу... — начал было я, но девушка уже растворилась во мраке ночи.

Мара наградила меня долгим и пристальным взглядом и, развернувшись, пошла обратно в дом.

Я пару секунд смотрел ей вслед. Изяществу её походки могли позавидовать модели. Когда она поднялась на верхние ступени и полы рубахи начали подниматься совсем высоко, я отвёл взгляд. Не хотелось показаться извращенцем в глазах этой добрейшей женщины, что впустила меня в свой дом.

Я приблизился к небольшому бревенчатому срубу и потянул на себя массивную дверь. На меня изнутри тут же вырвался поток тёплого воздуха, пахнущего древесиной, паром и дёгтем.

Тут же внутрь полетели те самые светящиеся иголки. Они заползали меж брёвен и бились в углы. Зависали в воздухе ленивыми роями, подсвечивая баню изнутри тусклым оранжевым светом.

Я сделал шаг. Под ногой скрипнул деревянный пол — тёплый, шершавый, давно впитавший в себя воду и пар.

И тут до меня дошло тепло. Настоящее, живое, разгоняющее кровь тепло.

Я стоял посреди предбанника, голый, дрожащий, сжимающий в руке этот дурацкий стальной шар, и просто наслаждался. Кожа покрылась мурашками, но теперь это были приятные мурашки. Те, что бегут, когда отогреваешься после лютого холода.

Вдох. Выдох.

Пахло деревом, сухими травами и чем-то ещё — дымным, горьковатым. Запах оседал на языке, проникал в лёгкие, вытеснял оттуда холодный воздух ночного леса.

Я провёл ладонью по лицу.

Впервые за долгое время я ощутил себя живым. В груди не щемило. В голове не гудело. Тревожные мысли больше не одолевали. Все страхи, мысли и ожидания наихудшего растворились в небытии. Отсутствие перспектив на работе? К чёрту. Полное отсутствие личной жизни? К чёрту. Постепенно ухудшающееся здоровье? К чёрту. Бесящие соседи? К чёрту.

Всё это, как плохой сон, было смыто с моей жизни холодной водой Кощеева озера. Всё это больше не имело никакого значения для меня, и это было прекрасное ощущение.

Стоя в этой полутемной, пропахшей дымом бане, я впервые за долгое время больше не хотел умирать.

Я хотел отогреться.

Я толкнул следующую дверь — в парилку.

Жар ударил в лицо. Воздух здесь был плотным, влажным, обжигающим. Я невольно зажмурился, сделал шаг внутрь.

Печь-каменка занимала угол. Огромная груда тёмных, оплавленных булыжников, от которых исходило ровное, тяжёлое тепло. Рядом — деревянные лавки, широкие, отполированные до блеска. В углу — бочка с водой, из которой торчал край ковша. На полке, уходящем под самый потолок, лежал веник — берёзовый, сухой, но распаренный, судя по запаху.

Я шагнул к лавке, положил на неё свой стальной шар, и он откатился к стенке. Сел рядом и сделал глубокий вдох, впуская внутрь себя тепло.

Тело плавилось.

Я чувствовал, как жар растекается по мышцам, проникает в кости, выгоняет оттуда озноб. Пальцы, ещё недавно сведённые холодом, начали понемногу сгибаться.

Я откинулся назад, упёрся ладонями в тёплую древесину и просто дышал.

Вдох.

Выдох.

Вдох.

В голове проносились обрывки сегодняшнего дня. Крыша. Курьер. Посылка. Ванна. Вспышка. Озеро. Кукуня. Мрак. Волчий вой. Светящиеся иголки. Избушка на курьих ножках. Баба Яга, которая на самом деле Мара с её декольте.

— Ну и пиздец, — выдохнул я в тишину.

Я сидел так минут пять, наверное. Может, десять. Время здесь текло иначе, тягучее, как смола.

И только когда тело окончательно согрелось, я почувствовал боль.

Сначала лёгкая, где-то на грани ощущений. Царапина на плече. Ещё одна на предплечье. Глубокая ссадина на боку.

Я опустил взгляд и тут же охренел.

Я словно подрался со стаей диких кошек. На теле, наполненном разгорячённой кровью, обильно проступили красные следы. Руки, грудь, живот, ноги — всё было исчерчено тонкими красными линиями, где-то даже откровенно содранными, с кровяными вкраплениями.

Это всё ветки, колючки и сучки, о которые я цеплялся, пока ломился за Кукуней через лес. Замёрзший и на адреналине я даже не замечал эту боль. А теперь, в тепле, каждая царапина громко заявила о себе.

— Твою ж мать... — прошипел я, разглядывая багровые полосы.

Лес никого не щадит. Ладно. Надо мыться.

Я встал, прошёлся по парилке, привыкая к жару. Нашёл в углу тяжёлое деревянное ведёрко с короткой ручкой. Зачерпнул воды из бочки. Вода оказалась горячей — не кипяток, но близко к тому.

Я плеснул на каменку.

Ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш!

Воздух взорвался паром. Горячим, обжигающим, проникающим в каждую пору. Я зажмурился, вдохнул полной грудью и понял, что это кайф.

На лавке нашёл местную мочалку — комок высушенного лыка. Рядом — кусок тёмного, почти чёрного мыла. Пахло от него дёгтем и золой.

Я плеснул ещё раз. Ещё. Пар становился гуще, плотнее, он обволакивал, выгонял из меня всю дрянь, что накопилась за этот безумный день.

Я взял мыло, потёр его в ладонях. Оно почти не мылилось, давало какую-то скользкую, серую взвесь. Пахло совсем не цветами.

Я начал тереть себя, сдирая с кожи грязь Кощеева озера, ил, тину. Вода стекала по телу грязными ручьями.

И вдруг — скрип.

Дверь приоткрылась ровно настолько, чтобы в щель могло пролезть ведро.

— Ку-ку! — донеслось из-за двери, а затем довольное хихиканье.

Я даже обернуться не успел. Ведро стукнуло об пол, дверь захлопнулась, и я услышал удаляющиеся шаги и приглушённый смех Кукуни.

— Дура, — беззлобно выдохнул я, но улыбнулся.

Бесноватая, но в то же время забавная.

Я плеснул холодной воды на каменку. Пар стал ниже, мягче. Потом ещё раз — уже на себя, обжигая контрастом. Тело заорало, но это был хороший крик. Крик жизни.

Я осторожно тёр себя мочалкой, смывал мыло, снова плескал воду, пока кожа не стала чистой. Боялся ещё сильнее раздраконить собственные ссадины жёстким лыком и занести в кровь какую-нибудь заразу. Мало-помалу смог наконец смыть с себя всю черноту.

Уже собирался выйти в предбанник, как вдруг дверь снова открылась.

Но на этот раз — широко, без стука, без предупреждения.

В проёме стояла Мара.

Обнажённая.

Я замер.

Свет волшебных иголок рисовал на её теле причудливые узоры. Высокая грудь с тёмными сосками, перехваченная скрещёнными руками, плоский живот с очертаниями пресса, крутые бёдра, тёмный треугольник белых волос внизу.

— Охренеть... — выдохнул я, не в силах сдержаться.

Сказать, что я был удивлён — ничего не сказать. У меня мозг заклинило. Секунду назад я тёр себя мочалкой и думал о том, как бы не окочуриться от заражения крови, а сейчас передо мной стояла голая богиня.

Мара медленно улыбнулась, хищно, с прищуром. Ей явно понравилась моя реакция. Именно её она и ожидала.

Она прошла внутрь, не спеша, покачивая бёдрами, и я понял, что стою столбом, раззявив рот, и смотрю на неё как баран на новые ворота. Но смотреть было на что. Тело у неё было — роскошное. Спортивное, подтянутое, но при этом женственное. Не качок, а воительница. Или охотница. Которая знает, что делать с добычей. Видимо, в тот вечер добычей был я.

В одной руке Мары был стеклянный пузырёк, наполненный тёмной жидкостью. Во второй ладони она держала лист подорожника с горкой какой-то мази на нём.

Мара поднесла пузырёк к носу, принюхалась, довольно хмыкнула. Плеснула на камни.

Жидкость зашипела, и баню наполнил густой, терпкий запах трав. Мята? Чабрец? Что-то ещё, дурманящее, сладковатое, от чего у меня резко закружилась голова.

Давление подскочило мгновенно. Перед глазами всё поплыло, картинка раздвоилась, стены пошли ходуном. Я схватился за лавку, чтобы не рухнуть, и судорожно вдохнул.

— Что ты делаешь?! — прохрипел я.

— Лечу, — спокойно ответила Мара, ставя пузырёк на косяк входной двери. Она подошла ко мне почти вплотную. — Эти ссадины нужно обработать, — сказала она тоном, не терпящим возражений.

— Я сам... — начал было я, но даже договорить не успел.

Она толкнула меня в грудь, и я, не ожидавший такой силы от хрупкой вроде бы женщины, плюхнулся на лавку. Жёстко. Больно. Но в то же время возбуждённо.

Мара нависла надо мной, упёрлась коленом в лавку между моих ног и, не спрашивая больше, начала втирать мазь мне в грудь.

Мазь сначала обожгла холодом, а потом защипала, словно в раны запустили сотню мелких иголок. Я дёрнулся, но она прижала меня свободной рукой к стене.

— Сиди, — приказала она. — Лес никого не щадит.

Я сидел.

Потому что бежать было некуда. Потому что было больно. И потому что я чувствовал тепло её тела. И на самом-то деле я и не хотел никуда бежать, мне было хорошо именно там.

Она стояла так близко, что её грудь почти касалась моего лица. Кожа блестела от пота. Я смотрел снизу вверх — на плавный изгиб шеи, на ключицы, на капельки пота, стекающие по животу и теряющиеся в светлом треугольнике волос. От неё пахло потом, травами и ещё чем-то — женским, глубоким, звериным.

Пальцы Мары двигались по моей груди. Сначала жёстко, деловито, втирая мазь в царапины. Потом медленнее. Потом — нежнее. Я ощутил, как кровь приливает к низу живота. Возбуждение было не удержать.

Она провела ладонью по моему плечу, спустилась ниже, к соску, чуть сжала. Продолжила скользить рукой дальше, по животу, нагибаясь ко мне.

Она улыбнулась, глядя прямо в глаза.

— Согрелся, Кощеев? — спросила она шёпотом.