6

Их двор, площадью в пол-акра, с трех сторон окружала запущенная живая изгородь с прорехами, залатанными отслужившими свое деревяшками: досками, панелями, даже старой дверью. За компостными кучами, парником и большой теплицей в земле копались кролики, угрожая конструкции обрушением. С четвертой стороны, ближайшей к коттеджу, установили более надежный штакетник, чтобы куры не забегали в огород. В центре забора была калитка, выходившая на длинную мощенную кирпичом дорожку; в местах, где кирпич раскрошился, лежали куски бетона и булыжники. Крепкие стропильные доски, проложенные между грядками, расходились от главной дорожки, словно ребра от позвоночника. Сад постепенно поднимался в гору, так что, сидя на скамейке на самом верху, можно было видеть яркие зелено-коричневые грядки, яблони и вишни за старой маслобойней, проселок и буковый лес.

Вокруг дома росли розмарин и тимьян, любисток и дудник, а летом – базилик и эстрагон; у западной границы участка – малина, черная смородина и крыжовник; для защиты от птиц их укрывали сеткой. Двор был обращен на юг и хорошо защищен от ветра, так что растения, не знавшие ни химических удобрений, ни инсектицидов, прекрасно чувствовали себя на здешнем суглинке. Джулиус пытался уговорить Дот и Джини не размениваться по мелочам, а выращивать одну-две культуры. Он считал, что шансы хорошо продать урожай перевешивают риск потерь из-за какого-нибудь вредителя. Но женщины продолжали выращивать множество разных овощей, фруктов и ягод и не позволяли Джулиусу избавиться хоть от чего-нибудь.

Джини провела утро, заново засевая те места, где снег уничтожил самые нежные растения, – большинство, правда, уцелело, и у чеснока, выпустившего зеленые побеги, уже начали формироваться стрелки, томящиеся пока в тончайшей оболочке, похожей на папиросную бумагу. Из-за того, что было холодно, а она уже час провела на корточках, у нее разболелись колени. С прошлого года Джини стала замечать, что ее суставы становятся все менее подвижными, особенно по утрам.

Возясь на грядках, она снова задумалась о том, почему Дот не рассказала о своей болезни ни ей, ни Джулиусу. Мать была упрямой и гордой. Учила их ничего ни у кого не брать, потому что ей было ясно как день: рано или поздно они (особенно если «они» – это власти) непременно потребуют все вернуть, а то и с процентами. Джини не удивилась ни тому, что мать так и не получила бесплатное лекарство, ни тому, что в жестянке оказалось так мало денег, но она поневоле возвращалась к подсчетам: похороны или кремация, гроб, похоронные агенты, катафалк и цветы. Как быть, если ничего этого ты не можешь себе позволить? Закопать мать во дворе?

У задней двери она срезала четыре стебелька розмарина и слегка потерла их между пальцами, чтобы пробудить аромат. Куст слишком разросся, скоро его придется заменить – надо это запомнить и запастись черенками. Поднеся к носу веточки, она сделала глубокий вдох.

В гостиной она разложила розмарин вокруг тела матери, а одну веточку сунула себе за воротник. Дверь она заперла, чтобы не вошла Мод, а окно закрыла, потому что боялась мух и того, что случится, если они слетятся.

Изо рта у нее шел пар; не то чтобы тут уже чувствовался тот самый запах, но она боялась его почувствовать. Теми же ножницами, которыми она срезала розмарин, Джини разрезала на матери ночную рубашку – посередине и по рукавам. Тело под одеждой по цвету напоминало только что собранные грибы. Она осторожно обмыла его теплой водой из миски, которую поставила на комод в углу. Начала с лица, потом перешла к груди и животу, где кожа оставалась мягкой и податливой. Руки и ноги уже окоченели и поддавались с трудом. Закончив, она вышла в палисадник и выплеснула воду на клумбу. Потом поднялась наверх и выбрала одно из платьев Дот – обычное летнее, но милое, бледно-желтое, с орнаментом в виде листьев плюща. Она вдруг поняла, что ей придется пройти через все это – разобрать одежду матери и вообще все ее вещи.

Через год после смерти отца Джини было поручено вынести его вещи из спальни, которую он делил с женой тринадцать лет. Сама Дот не была к этому готова, она в то время вообще мало на что годилась – разве что сидеть на кухне или повсюду следовать за дочерью. Подходящую одежду уже отдали Джулиусу: штанины подрубили, рукава укоротили, а выходной костюм Фрэнка и его пальто засыпали нафталином и убрали – до той поры, когда Джулиус подрастет. Остальную одежду Джини пожертвовала Армии спасения, и обувь тоже: хотя Джулиусу исполнилось всего двенадцать, ноги у него уже тогда были на полразмера больше, чем у отца. Осталось лишь освободить комод с той стороны супружеской кровати, где спал Фрэнк. Когда Джини выдвинула верхний ящик, оттуда донесся пряный запах его любимой карамели, смешанный с чем-то маслянистым, мужским. Чего в нем только не было: газета, которую отец, видимо, читал в постели накануне смерти, кусачки для ногтей, бритва, запасные лезвия в бумажном пакете. В медной чашке лежала мелочь, которую он выкладывал из карманов, вперемешку с болтиками и винтиками; кремень с острым краем, скрепки, зажимы и шайбы. Дот хотела, чтобы Джини все это выкинула и перенесла сюда из комнаты, которую они делили с Джулиусом, свою одежду.

Джини солгала матери, сказав, что избавилась от хлама, накопленного Фрэнком, а на самом деле положила свои свитера и белье поверх последних отцовских вещей, так что некоторое время – несколько месяцев, а то и больше – ее одежда пахла карамелью из набора «Зимняя смесь» и отдавала железом.

Услышав стук в парадную дверь, Джини подошла к окну спальни и попыталась увидеть, кто пришел, но посетитель оказался вне поля зрения. Если открыть окно, ее услышат, посмотрят вверх, и ей все равно придется спуститься. Вздохнув, она отложила желтое платье и пошла вниз.

На пороге стояла миссис Роусон. Джини пришлось дважды прикрикнуть на Мод, чтобы та перестала лаять и вернулась на кухню. Миссис Роусон была в кожаных брюках кремового цвета, шелковом топе с изображением торговой улочки, желтовато-коричневом плаще с широким воротником и темных очках. На руке у нее висела большая сумка.

– Мне нужно с вами поговорить, – сказала она.

Захваченная врасплох Джини распахнула дверь и второй раз за пару дней впустила ее в дом.

В 1979 году Уилтширская ассоциация молодых фермеров присвоила двадцатилетней Кэролайн Мэй звание Королевы-молочницы. Через несколько месяцев она вышла замуж за человека, который вручал ей награду. Джини слышала, как Бриджет рассказывала об этом Дот. Из тех же разговоров она узнала, что брак Роусонов с самого начала не задался: то ли выкидыши, то ли вообще зачать не удавалось. Бриджет говорила об этом, сокрушенно качая головой, словно бездетность была самым страшным несчастьем, какое только может постичь женщину. Миссис Роусон всегда была очень любезна с Джини, когда они встречались на дороге или в деревне. Вежлива, если не сказать дружелюбна – и Джини это вполне устраивало. А вот ее мужа Джини терпеть не могла.

Миссис Роусон не стала снимать темные очки, хотя кухню освещали лишь керосиновые лампы да слабый свет, пробивавшийся из низкого переднего окна и из окошка кладовки.

– Извините, что я снова пришла. И так скоро, – сказала миссис Роусон. Она улыбнулась, но улыбка быстро исчезла.

– Не хотите присесть? Я поставлю чайник.

– Нет-нет, не нужно чая. Спасибо. Я ненадолго.

Она осталась стоять. Двух женщин разделял кухонный стол.

– К сожалению, я пришла сообщить о непогашенном долге, – холодно произнесла миссис Роусон.

– О каком долге? – не поняла Джини.

– За коттедж.

– В каком смысле?

– В прямом.

– За коттедж? Но за коттедж не может быть никакого долга. Мы вообще не платим за аренду. У нас есть соглашение.

Джини не позволила себе проявить хоть какие-то чувства. Если нужно, она может быть такой же ледяной, как Кэролайн Роусон. Но ее сердце тревожно забилось.

– Верно. Была договоренность. Что ваша мать, и вы, и ваш брат можете оставаться в коттедже после того, как умер ваш отец. И она платила…

– После того, как его убили, – поправила ее Джини.

Не обратив внимания на эту ремарку, миссис Роусон продолжила:

– И она платила каждую неделю, но, насколько я поняла из разговора с мужем, несколько месяцев назад у нее начала накапливаться задолженность.

– Что? – Джини вцепилась в спинку стула.

– Ей стало трудно выплачивать нужную сумму, – отчеканила миссис Роусон, словно повторяя заученный текст.

– Мне жаль, – сказала Джини, хотя нисколько не сожалела. – Но мы не должны вносить никакой арендной платы. И никогда не были должны.

Ее сердце едва не выскакивало из груди, но она старалась говорить ровным тоном, сосредоточившись на дыхании. Если как следует присмотреться, она сможет различить свое отражение в очках миссис Роусон, искривленное и мутное.

– Соглашение – или договоренность, как бы это ни называлось, – состояло в том, что мы можем бесплатно жить в коттедже даже после смерти нашей матери.

Она выделила голосом слово «бесплатно».

– Ваша мать… – Миссис Роусон произнесла слово «мать» таким тоном, словно собиралась пожаловаться, что Дот позволяет Мод гадить на газоне у дома Роусонов, – платила за этот коттедж в течение тридцати восьми лет. Плюс-минус. Она начала платить после смерти вашего отца, примерно через год. Я удивлена, что она вам не сообщила, хотя это, конечно, меня не касается.

Джини хотелось, чтобы эта женщина ушла. И чтобы на кухне перестало пахнуть ее духами. Джини хотела сказать, что у нее есть более важные дела, чем обсуждение этих глупостей. Надо загнать кур в курятник, полить растения в парнике и теплице. И придумать, что приготовить к чаю. Электричества по-прежнему нет, и от холодильника в кладовке начало пахнуть, хотя в нем только полпачки масла, полпинты молока и небольшой кусок чеддера. Можно сделать омлет, запечь пару прошлогодних картофелин. И надо закончить одевать мать. Покойную мать. Всего-то день, как она умерла, а мы уже обсуждаем нелепые долги, которых не существует.

– Этого просто не может быть, – сказала Джини, сложив руки на груди.

Миссис Роусон засмеялась так, словно была самым добродушным существом на свете.

– У нас на ферме есть книга квитанций, можете сами посмотреть, если хотите. Рядом с записью о каждом платеже – подпись вашей матери. Но из-за болезни она уже несколько месяцев не могла выплачивать всю сумму. Во всяком случае, так говорит мой муж.

– И сколько, по-вашему, мы должны?

Джини знала (опять-таки из разговоров Бриджет и Дот), что миссис Роусон занимается благотворительностью, собирает средства для Фонда помощи недоношенным младенцам, а к ферме никакого отношения не имеет. Всеми финансами (в том числе и большим наследством, которое они получили) заправлял Роусон.

– Две тысячи, – выпалила она, как будто только что выдумала эту цифру.

– Две тысячи фунтов? – переспросила Джини. По ее голосу нетрудно было догадаться, как она потрясена.

– Да, – ответила миссис Роусон. – Я тоже удивилась, когда обнаружила, какой большой долг накопился. Прискорбно, но, конечно, если вы хотите и дальше жить в этом коттедже… – Она вынула из сумки ключи от машины, и они звякнули. – Я уверена, вы с братом что-нибудь придумаете.

Вернувшись, Джулиус обнаружил, что дома опять нет ни чая, ни горячей воды, чтобы помыться. Джини сидела на том же стуле, что и вчера, склонившись над гитарой. Только Мод приветствовала его, приподняв голову. И если вчера он испытал прилив сочувствия и скорби, то сегодня им овладело страшное раздражение: сестра за весь день ничего не сделала, а он с утра до вечера вкалывал, зарабатывая для них деньги. Почему она вообще никогда не работала?

Джини что-то пробормотала, но так тихо, что он не расслышал.

– Что? – переспросил он, садясь на диван, довольно грубо отпихнув Мод.

Собака удивленно взглянула на него, и Джулиус наклонился, чтобы прижаться лбом к ее голове в знак извинения.