3

Джулиус нерешительно взялся за дверной молоток в форме львиной головы. Он впервые стоял у входа в главный дом. В детстве они с Джини и отцом часто приходили на ферму, и он играл среди сараев и хозяйственных построек, бóльшая часть которых находилась на заднем дворе. Еще они бродили по окрестным полям, собирая ежевику, наблюдая по ночам за барсуками, – словно вся земля здесь принадлежала им, Сидерам, а вовсе не Роусонам. В дом Джулиус заходил лишь с черного хода, и то не дальше буфетной, когда экономка предлагала им с сестрой по стакану лимонада.

Он постучал. Снег прекратился, с кустов и деревьев капала вода. Кто-то уже проехал несколько раз по подъездной дороге, оставив грязные колеи; в небе сияло утреннее солнце, и там, где снег оставался чистым, лежали резкие голубые тени.

Из дома не доносилось ни звука, и Джулиус уже повернулся, чтобы уйти, но вдруг услышал, как отпирают дверь. Открыл ему сам Роусон, в брюках, белой рубашке и босой. Джулиус вдруг понял, что ожидал увидеть экономку из своего детства, крупную, добродушную женщину в переднике, хотя она, конечно, не дожила до этого дня. Как и мать, подумал он. Она умерла.

Роусон был высоким, на голову выше Джулиуса; примерно ровесник матери с ухоженными седыми волосами, черными бровями и висячими белыми усами. К утру добавилась еще и белая щетина на подбородке и щеках. Он напоминал хорька, которого Дженкс, собутыльник Джулиуса, однажды поймал в ловушку и притащил в паб: гибкого, поджарого.

– Джулиус, – произнес Роусон, удивленно отступая. Джулиус, в свою очередь, удивился тому, что Роусон помнил его имя. – Все в порядке?

– Мне надо позвонить.

Свой мобильник (совсем простенький, не то что смартфоны, которые теперь есть у каждого) Джулиус по привычке сунул в карман куртки, но зарядку захватить не сообразил.

– Конечно, входи, – еще немного посторонившись, с обычной выверенной интонацией пригласил Роусон.

Стены просторного холла с резным камином и мозаичным полом были обшиты деревянными панелями. Вдоль одной из них тянулась вверх массивная лестница, тоже деревянная. «Искусства и ремёсла»^[4], говорила о ней Дот, но Джулиус не понимал, что она имела в виду, да и не слишком интересовался.

– У вас электричество есть? – спросил Джулиус, вытирая ноги о коврик.

– Да, все в порядке. А у вас что, произошла авария? Вы щиток проверяли?

Джулиус лишь закатил глаза, едва Роусон отвернулся.

– Так, где же трубка? С Кэролайн всегда так: поговорит, а на базу не поставит.

Роусон прошел в комнату с камином из красного кирпича, двумя белыми диванами, стоявшими друг напротив друга, и небольшим роялем; из окна открывался вид на сад перед домом. Все выглядело так, будто в комнату никогда не заходят: собаки не покушаются на мебель, никто не забирается на диваны с ногами и не лезет в сахарницу мокрой ложкой.

– Может, поискать номер электрической компании? – предложил Роусон. – У вас какая?

– Мне нужен номер нашей амбулатории, – сказал Джулиус.

Ему захотелось снять шапку, но оказалось, что он забыл ее надеть. Ну и черт с ней, решил он.

Едва взглянув на Джулиуса, Роусон отвел глаза. Слишком заносчивый, чтобы спросить, зачем мне этот номер, подумал Джулиус. Наконец, пошарив там и сям, Роусон обнаружил телефон на кресле и нажал пару кнопок, чтобы убедиться, что есть гудок.

– Кто бы мог подумать – снег в конце апреля! – заговорил Роусон, явно не ожидая ответа. Он протянул трубку Джулиусу: – У вас в коттедже все в порядке?

Роусон на ходу начал искать номер амбулатории в своем мобильном. Он пересек комнату и вернулся в холл, Джулиус последовал за ним.

– Моя мать умерла, – коротко сказал он, просто чтобы посмотреть, остановит ли это известие поток речи Роусона. Но произнесенные слова поразили его самого. Она ведь и правда умерла.

Двое мужчин уставились друг на друга, и Джулиус видел, как его собственное выражение отражается на лице Роусона.

– Что? – Роусон положил руку на деревянную каминную полку.

Сверху донесся женский голос.

– Кто там?

– Джулиус! – крикнул Роусон, не спуская глаз с гостя. – Из коттеджа.

– Что ему нужно?

Роусон по-прежнему смотрел на Джулиуса, а Джулиус – на него, ожидая, что он ответит. Наконец Роусон поднял глаза туда, где деревянные перила исчезали из вида, а затем снова взглянул на Джулиуса.

– Ничего особенного! – крикнул он. – Я тебе потом расскажу.

Ничего особенного, подумал Джулиус. Вот кем были Сидеры для Роусонов – никем.

Женщина (наверное, жена Роусона, предположил Джулиус) ничего не ответила и спускаться не стала. В этот момент Роусон, похоже, спохватился и взял себя в руки.

– Мне ужасно жаль. Как это произошло?

– Упала, ударилась головой. Рано утром. Мне нужно вызвать врача.

– Разумеется, разумеется. – Роусон возился со смартфоном, поясняя: – Моя жена всегда использует Алексу^[5], когда ей нужен какой-нибудь номер, но мне пока не удается ее освоить.

Джулиус подумал: может, у этого человека старческое слабоумие? Сам он понятия не имел, кто такая Алекса. Наконец, глядя в телефон, Роусон продиктовал номер и, пока Джулиус ждал ответа, вернулся в гостиную. Но Джулиус чувствовал его присутствие по ту сторону двери и решил, что он, скорее всего, подслушивает. Сотрудница регистратуры – какая-то другая, не Бриджет – дежурно посочувствовала и уточнила детали. Пока она искала Дот в их базе, Джулиус подумал, что мать, возможно, у них не зарегистрирована, но женщина все-таки нашла ее данные и сказала, что доктор Холлоуэй заедет к ним сегодня, как только сможет. Когда разговор закончился, Роусон вернулся в холл. Его глаза блестели.

– Ничего, если я еще кое-куда позвоню? – спросил Джулиус.

– Конечно, звони. Может быть, принести чашку…

– Нет, – перебил Джулиус.

– Разумеется. Не сомневаюсь, что тебе нужно много всего уладить.

– Спасибо, – сказал Джулиус, хотя никакой благодарности не испытывал. Этот человек задолжал моей матери, подумал он. А значит, теперь Роусон в долгу перед ним и Джини. – Мне бы еще один номер. Нашего сантехника. Я обещал с ним сегодня поработать.

Джулиус запомнил номер и позвонил Крейгу, а Роусон слегка передвинул вазу с цветами, делая вид, что не вслушивается в разговор.

У самой двери, когда Джулиус собрался уходить, Роусон сказал:

– Постой. У меня для вас почта.

Почтальон перестал приезжать к ним после того, как однажды его фургон забуксовал и его пришлось вытаскивать трактором. Джулиус не знал, как и когда мать забирала письма. Не взглянув на протянутые конверты, он сложил их пополам и сунул в карман куртки.

– Вы не думали насчет… – начал Роусон, осекся, но потом продолжил: – Вы устроите для Дот… что-нибудь? Поминки? Я бы хотел отдать ей дань уважения.

– Нет, – ответил Джулиус. – Мы ни о чем таком не думали.

Выйдя на дорогу, он обернулся. Спенсер Роусон стоял на снегу босиком и смотрел ему вслед.

4

Через два часа, еще до возвращения Джулиуса, в коттедж приехал врач. Его живот, широкие плечи и бычья голова заполнили кухню, заслонили свет. Представившись доктором Холлоуэем, он первым делом сообщил Джини, что времени у него мало. Спросил, как нашли Дот, почему нет электричества и где она теперь.

– Полагаю, вам не следовало ее переносить, – сказал он, пока Джини вела его в гостиную, к накрытому простыней телу.

Джини вышла, чтобы не видеть, как он осматривает труп. Когда доктор вернулся на кухню, она предложила ему чаю, но он, к ее облегчению, отказался.

Доктор потер руки, чтобы согреть их, и встал спиной к окну, так что его лицо оставалось в тени. Джини с трудом различала движения губ, когда он объяснял, что Дот умерла от инсульта; что существует обязательная процедура и ему сначала придется позвонить коронеру, и лишь потом он сможет выдать Джини особое свидетельство, которое понадобится для того, чтобы получить зеленую справку^[6].

Джини понятия не имела, о чем он говорит, но при слове «справка» неосознанно прижала руку к сердцу и больше не могла сосредоточиться на объяснениях доктора Холлоуэя: о болезни Дот, о тревожных симптомах и лекарствах. Уже в дверях он сказал:

– Приходите в амбулаторию для получения медицинского свидетельства.

Он положил мясистую руку ей на плечо и добавил, что Дот была хорошей женщиной и он сожалеет о ее уходе. Потом он и сам ушел, умчался на своем джипе, а Джини осталась недоумевать, откуда он мог знать, какой была ее мать, и почему он не мог выдать свидетельство о смерти сразу, прямо здесь.

Джини около часа бесцельно блуждала по дому, а Джулиус все не возвращался, и она решила, что он, наверное, все-таки смог добраться туда, где должен был работать с Крейгом. Она включила приемник и пару минут слушала рассказ какой-то женщины о том, как та прошла Аппалачскую тропу^[7] в Америке, но ее голос – даже на маленькой громкости – был таким резким, что Джини выключила радио. Через некоторое время она поймала себя на том, что бессмысленно смотрит в окно кладовки на кур, которые бродят по снегу, высоко поднимая ноги, и даже не знает, как и когда здесь оказалась. Наконец она решила, что, прежде всего, нужно получить свидетельство о смерти, которое почему-то следует забрать в амбулатории. Она цокнула языком, подзывая Мод, и они отправились по заснеженной дороге в деревню.

Амбулатория представляла собой несколько специально построенных невысоких боксов посреди автостоянки на окраине Инкбурна. Джини знала, что там работают три врача, в том числе доктор Холлоуэй, но никого из них никогда не посещала. В последний раз она была у врача, когда ей было тринадцать, – для последнего планового осмотра после того, как прекратились ее приступы ревматической лихорадки. Тогда амбулатория находилась в одном из викторианских домов с двумя фронтонами и видом на деревенскую лужайку. Со смерти отца прошло около года, но мать по-прежнему оставалась безразличной ко всему, то и дело забывала приготовить обед, зайти в лавку за продуктами, а вечером закрыть курятник. В тот год лисы утащили шесть кур. Мать привела ее к врачу, чье имя Джини уже забыла. В кабинете было холодно, окно покрывала изморозь. Он велел ей лечь на высокую кушетку в углу и поднять рубашку. Мать стояла позади врача; она ободряюще кивнула, и Джини, поборов смущение, легла, обнажив свою узкую грудную клетку и болезненные припухлости, которые недавно начали расти под сосками. Она до сих пор помнила седые волоски в ноздрях доктора и холодные прикосновения стетоскопа. Вынув трубки из ушей, он покачал головой, и мать принялась плакать, да так, что Джини казалось, конца этому не будет. Дот достала из сумочки носовой платок, прижала к лицу и, опустившись на стул у врачебного стола, затряслась от рыданий. Доктор вызвал сотрудницу регистратуры, и та за руку отвела Джини в приемную. Там, упершись пятками в сиденье стула и обхватив колени руками, она ждала, пока мать не пришла за ней. В тот ли день, уже дома, Дот объяснила ей, что лихорадка и боли, от которых Джини страдала, когда была младше, ослабили ее сердце, сделали его хрупким, – или это произошло позже? Так или иначе, мать сказала:

– Представь, что твое сердце – это яйцо. Знаешь, что случится с яйцом, если его уронить?

Джини боялась, что мать снова начнет плакать, и не знала, как тогда быть. Возможно, пока она ждала в приемной, доктор дал матери лекарство, чтобы она успокоилась. Слушая мать, Джини представляла у себя в груди нечто, размером и формой напоминающее утиное яйцо, но розоватое и с такой тонкой скорлупой, что внутри виднелось скрюченное, окровавленное, лишенное перьев существо, которое царапало ее. Каких бед оно могло бы натворить, если бы вырвалось наружу?

Из-за ревматической лихорадки Джини пропустила немало учебных дней – в сумме набралось бы года на два. А после того как выяснилось, что у нее слабое сердце, пропустила еще больше, но Дот была рада, что дочь сидит дома, уютно устроившись на диване или занимаясь несложной работой в саду. Дот не говорила этого прямо, но Джини и так знала мнение матери: таких, как они (бедных, деревенских), образование лишь вырывает оттуда, где им самое место, – из дома. Даже Джулиус бросил школу в шестнадцать лет, провалив два экзамена.

У самой амбулатории она вынула из кармана поводок и привязала Мод к металлическому столбику. Та заскулила, увидев, что хозяйка уходит, но Джини шикнула на нее.

Подойдя к стеклянной двери, она замешкалась. Сердце заколотилось при мысли, что вот сейчас она окажется под взглядами людей, но тут какая-то женщина, выходя, придержала дверь, и Джини проскользнула внутрь. В приемной рядами стояли стулья с мягкими сиденьями, некоторые из них были заняты. Пахло дезинфицирующими средствами и полиролем. Из динамика доносилась легкая поп-музыка, плакал младенец.

Бриджет, лучшая подруга матери, сидела за столиком рядом с другой сотрудницей регистратуры. Увидев Джини, она выскочила из-за стола и подбежала к ней; ее круглое лицо сморщилось, глаза наполнились слезами.

– Ох, милая моя, – пробормотала Бриджет, и Джини позволила ей себя обнять.

Бриджет обнимает мягко, не то что Дот с ее костлявыми руками и быстрыми движениями; а Джулиус всегда стискивает слишком сильно, выбивая весь воздух из легких. От Бриджет пахло сигаретами и мятными конфетами «Поло». Разжав руки, она спросила:

– Доктор Холлоуэй уже был у вас? Я собиралась прийти, как только смена закончится. – Тут напарница жестом отпустила Бриджет, и та одними губами произнесла «спасибо».

– Давай зайдем в сестринскую, – позвала она Джини.

Они прошли позади ряда стульев, на одном из которых сидел губастый молодой человек с грязными светлыми волосами и листал журнал, поставив ноги в ботинках на сиденье напротив. Проходя мимо, Бриджет толкнула его в плечо и рявкнула прямо в ухо:

– Ноги убери!

Джини поразило, что Бриджет может настолько грубо обращаться с пациентом, однако тот неторопливо, одну за другой, опустил ноги на пол. Когда Джини обернулась, парень, глядя на нее, широко и нахально ухмыльнулся. Она поспешила дальше.

Когда они зашли в сестринскую, Бриджет спросила:

– Почему вы не позвонили мне? Джулиус звонил сюда и говорил с дежурной, которая пришла к открытию. Я просто не могла поверить. Мне и сейчас не верится. – Она обхватила лицо ладонями, раскрыла рот и сдавила щеки, словно персонаж мультфильма.

Джини задумалась, откуда Джулиус звонил: может, с мобильника Крейга?

– У нее был инсульт? – продолжала расспрашивать Бриджет. – Ох, надеюсь, все закончилось быстро. – Она тяжело опустилась в офисное кресло. – Она принимала лекарства?

Джини совсем забыла, как Бриджет тараторит. Даже слушать ее было утомительно; Джини ответила так, словно вот-вот заснет:

– Я не знала, что ей надо принимать какие-то лекарства.

– Могу поспорить, она не забрала их из аптеки. А я ведь говорила, что для нее это бесплатно, потому что ей больше шестидесяти. Было больше шестидесяти. Боже! Ей бы это ничего не стоило!

– Маме не нравилось, когда ей что-то давали бесплатно.

Джини села на стул напротив стола, подумав, что он, наверное, предназначен для пациентов. Позади Бриджет тянулись ряды застекленных шкафов, а в углу стояла высокая кушетка, похожая на ту, на которой врач осматривал Джини. Ей стало тревожно в этой комнате.

– Я даже не знала, что она больна. И что она ходила к врачу.

– Ох, милая моя, – снова вздохнула Бриджет и, наклонившись, коснулась колена Джини. – У нее месяц назад была пара микроинсультов. Мне так жаль. Она вам не сказала? Вижу, что нет. Наверняка просто не хотела волновать вас с Джулиусом, только поэтому. Но она должна была хотя бы получить рецепт. Ей бы просто выписали аспирин. Бог ты мой, как хочется курить. Давай выйдем во двор.

Дрожа от холода, они подошли к брандмауэру амбулатории, и Бриджет вынула из кармана пачку сигарет.

– Снег в конце апреля, – покачала она головой и закурила.

Некоторые девочки из школы выходили на задний двор покурить и поболтать о мальчиках, но Джини никогда не ходила с ними.

– Прости, что не добралась до вас и тебе пришлось сюда тащиться, чтобы сообщить мне, – сказала Бриджет. – Хотя напарница из регистратуры мне уже передала.

– Я пришла не для того, чтобы сообщить тебе, – отозвалась Джини. – Я пришла за свидетельством о смерти.

– А, понятно. – В голосе Бриджет послышалось напряжение. Она бросила под ноги спичку, которая присоединилась к другим горелым спичкам и нескольким окуркам, втоптанным в грязный снег. – Сначала тебе надо получить у доктора Холлоуэя медицинское свидетельство, но ему, скорее всего, прежде придется позвонить коронеру. Он об этом упомянул? Он же у вас был, верно? А потом тебе надо будет отвезти этот документ в бюро регистрации актов гражданского состояния в Девизесе.

– В Девизесе?

– Чтобы получить свидетельство о смерти и разрешение на похороны – зеленую справку.

Джини оперлась рукой о кирпичную стену, чтобы не упасть.

– А доктор не может мне их выдать?

Затягиваясь сигаретой, Бриджет пристально взглянула на нее.

– Надо зарегистрировать смерть, Джини. В бюро регистрации. – Она говорила с ней как с ребенком. – Таков порядок. Тебе понадобятся эти бумаги для викария или для крематория. А свидетельство о смерти, скорее всего, понадобится еще и для другого.

– Для чего, например? – В голове Джини замелькали разнообразные мысли.

– Например, чтобы банковский счет Дот…

– Да у нее никогда не было счета в банке. И ни у кого из нас. Мы держим все деньги в жестяной банке в кладовке.

Джини нервно рассмеялась, понимая, что ей не следовало этого говорить, и удивляясь тому, что еще вчера они с матерью пропалывали лук в огороде. Стена, о которую она оперлась, казалась мягкой; и Джини подумала, что, если прижаться к ней посильнее, в нее можно было бы завернуться и исчезнуть.

– Я могу отвезти тебя в Девизес.

– Я доеду на автобусе.

– Не глупи.

– Все в порядке. Я в состоянии сесть в автобус.

– Слушай. – Бриджет затушила окурок о стену, искры посыпались на снег, словно прокалывая его горячими булавками. – В ближайшие несколько дней тебе придется через многое пройти. Я-то знаю, я же в прошлом году отца похоронила, помнишь? – Джини совсем забыла об этом и теперь почувствовала вину. – Дело не только в документах, еще же похороны, поминки.

– Поминки? Не хочу я поминок.

Какие-то люди будут толкаться на кухне, болтать, пялиться на них с Джулиусом, жалея двух чудаков, которые в пятьдесят с лишним лет все еще жили с матерью.