Глава 1

Беатрис

«Надежда — это способность видеть свет, несмотря на всю тьму»

— Десмонд Туту

Я сделала это. Я выжила.

Целый год мне понадобился только на то, чтобы снова переступить порог, пройти мимо людей и не вздрогнуть, когда кто-то оказывался слишком близко.

Если никто не видел, как у тебя подкашиваются колени, значит, этого не было. Правда?

Теперь я наконец понимала ту старую философскую загадку про дерево в лесу: если оно падает, а рядом никого нет, слышен ли звук?

Господи, Беа, ты превращаешься в чёртову философку. Ну и ладно. У каждого свои способы не сойти с ума.

— Пока, Беатрис! — окликает меня Рубен, консьерж, когда я почти успеваю проскользнуть мимо стойки.

Почти.

К счастью, в этот момент он пытается разнять двух жильцов, которые спорят из-за украденной почты с такой страстью, будто речь идёт не о рекламных буклетах и счетах, а о фамильных бриллиантах.

Рубен мне нравится. Но я слишком хорошо знаю его любопытный характер. Сначала он спросит, как я себя чувствую. Потом — почему так долго не появлялась. А потом посмотрит на меня тем самым мягким, сочувственным взглядом, от которого хочется либо разрыдаться, либо бросить в кого-нибудь ключами.

Нет. Только не сегодня.

Сегодня я просто девушка, которая заехала в свою квартиру за почтой. Не девочка, которую жалели. Не жертва. Не ходячее напоминание о том, что иногда даже собственная жизнь перестаёт тебе принадлежать.

Ладно, продолжай себя убеждать. Притворяйся, пока не получится. Работает же.

Я ненавижу своё подсознание. Когда нужно разобраться с настоящим дерьмом, оно молчит, как труп. А в такие дни, как сегодня, его не заткнуть даже мысленно приложенным скотчем.

— Увидимся, Рубен! — бросаю я через плечо.

Я подхватываю стопку писем, накопившихся за неделю и оставленных на столе в холле. Рубен как раз говорит по телефону и обращается к миссис Джонс, моей пожилой соседке напротив, которая обожает раздавать непрошеные советы так щедро, будто получает за это комиссию.

Отлично. Значит, от допроса я спаслась.

Я выхожу на тротуар и глубоко вдыхаю. Воздух пахнет горячим асфальтом, выхлопами, кофе из ближайшей забегаловки и чем-то ещё — шумным, грязным, живым. Нью-Йорком.

Улыбка сама медленно расползается по лицу. Последние лучи дневного тепла ложатся на кожу, закат растекается по небу оранжево-розовыми полосами, и на одну нелепую секунду мне кажется, что всё действительно может стать нормальным.

Не хорошим. До хорошего ещё далеко.

Но хотя бы нормальным.

Моя недавняя жизнь затворницы лишила меня даже этого простого удовольствия — стоять на улице, чувствовать солнце на лице и не искать глазами ближайший выход.

Сжимая пачку писем в руках, я иду по тротуару, задевая плечами прохожих. Они спешат по своим делам и, как положено настоящим ньюйоркцам, совершенно не интересуются моей внутренней драмой.

И, честно говоря, за это я готова их расцеловать.

— Я уже собирался заехать за тобой, но позвонил твой отец и спросил, едем ли мы, — раздаётся рядом голос Карло, главного водителя моих родителей.

Он тушит сигарету о стену здания и небрежно бросает окурок в урну. Карло вообще делает всё так, будто мир создан исключительно для того, чтобы слегка его раздражать.

— Чёрт, Беа, я думал, тебе пересылают письма, пока ты живёшь у родителей, — он косится на неприлично толстую пачку конвертов в моих руках. — Это уже не почта. Это бумажное обвинение.

— Я просто забыла, — пожимаю плечами. — Все счета оплачиваю онлайн, так что в основном это спам, угрозы от магазинов с распродажами и, возможно, три каталога, которые я никогда не просила.

Карло открывает заднюю дверь огромного чёрного внедорожника с тонированными стёклами, и я устраиваюсь в салоне.

— Беа, подожди! — окликает Рубен.

Я едва успеваю повернуться, как он уже несётся к машине с большим конвертом в руках. Для человека, который пробежал от вестибюля до тротуара, он выглядит так, будто только что пересёк финишную черту Нью-Йоркского марафона. Рубен сгибается пополам, упирается руками в колени и несколько секунд пытается договориться со своими лёгкими.

— Пока ты была в квартире, тебе доставили это, — наконец выдыхает он и протягивает конверт. — Чуть не забыл! Эти старушки устроили такой скандал, что мне пришлось вмешаться. Ещё немного — и они бы перегрызли друг другу глотки из-за чужого купона на скидку.

Я беру конверт.

Плотная бумага. Ни логотипа, ни обратного адреса.

Пальцы почему-то сжимают край чуть крепче, чем нужно.

Глупо. Это просто конверт, Беа. Не бомба. Не проклятие. Не официальный документ, подтверждающий, что твоя жизнь окончательно решила поиздеваться над тобой. Наверное.

— Это из почтового отделения? — спрашиваю я, стараясь, чтобы голос звучал нормально.

— Курьерская служба, — Рубен вытирает лоб ладонью. — Этот болван ещё хотел, чтобы я дал ему чаевые. Я ему говорю: «О нет, дорогой, так это не работает. Ты отдаёшь мне конверт, а я уж доставлю его сам».

С его ярко выраженным нью-йоркским акцентом это звучит настолько театрально, что я не выдерживаю и смеюсь.

— Спасибо, Рубен.

— Без проблем. — Он вдруг смягчается, и его улыбка становится совсем другой. Тёплой. Почти отеческой. — Долгих три месяца прошло, девочка. Хорошо снова видеть твою улыбку.

И вот оно. То самое выражение лица, от которого внутри что-то неприятно сжимается.

Я улыбаюсь шире. Конечно. Потому что именно так поступают люди, которые делают вид, что у них всё в порядке.

— Увидимся после выходных. Я переезжаю обратно.

Рубен издаёт такой радостный вопль, что я роняю пачку писем и зажимаю уши. Несколько прохожих оборачиваются, но, как и положено настоящим ньюйоркцам, тут же теряют интерес и идут дальше. В этом городе можно закричать от счастья, ужаса или налогового отчаяния — никто не станет вмешиваться, если ты не мешаешь движению.

— Не могу дождаться, девочка! Увидимся, guapa! — Рубен сияет как ребёнок и подмигивает Карло.

Карло, разумеется, выглядит так, будто его лично оскорбили на трёх языках. Он молча наклоняется, собирает рассыпавшиеся письма, протягивает их мне и захлопывает дверцу.

Когда машина трогается, Карло бросает на меня взгляд в зеркало заднего вида:

— Что, чёрт возьми, значит «вапо»?

Я смеюсь.

— Почти. «Guapa» по-испански значит «красивая».

Карло хмурится, будто испанский язык лично его оскорбил.

— Конечно, — бурчит он. — Просто сказать «красивая» было бы слишком легко.

Я собиралась разобрать почту, но взгляд сам прилип к окну. Нью-Йорк за стеклом кипел, шумел, сигналил, ругался чужими голосами и жил так громко, будто просто не умел иначе. И я вдруг поняла, как сильно скучала по этой суете.

За три года город успел стать моим домом. Вой полицейских сирен под окнами, грохот машин по незакреплённым люкам, музыка из проезжающих мимо такси, даже воркование наглых голубей, которые смотрели на людей так, будто мы все арендовали у них тротуары, — всё это складывалось в странную, шумную симфонию.

И, чёрт возьми, она успокаивала.

Для меня не существовало места комфортнее большого города. В нём можно было потеряться среди миллионов людей и наконец-то почувствовать себя в безопасности.

Дом родителей тоже находился в городской черте, но это было совсем другое. Там Нью-Йорк будто оставался за воротами — вместе с шумом, воздухом и возможностью быть собой.

К концу недели я вернусь в свою квартиру, и всё постепенно встанет на свои места.

Ну, не совсем в норму.

До нормы мне ещё как до Луны пешком, желательно в неудобных туфлях и без кофе. Но хотя бы лучше, чем сейчас.

Последние недели, если честно, прошли неплохо. Не то чтобы с родителями было что-то не так. Не совсем. Просто их дом уже давно перестал быть для меня родным.

Слишком много правил. Слишком много тишины. Слишком много взглядов, которые оценивали, как я выгляжу, что говорю и достаточно ли убедительно изображаю человека, у которого всё под контролем.

— Кто здесь? — спросила я, заметив у входа незнакомый роскошный автомобиль.

Чёрный, блестящий. Из тех машин, которые не просто подъезжают к дому, а молча сообщают: у владельца либо слишком много денег, либо слишком мало совести.

Иногда и то и другое.

— Наверное, клиент твоего отца, — вздохнул Карло, выходя из машины и помогая мне с пачкой писем.

Клиентура у моего отца всегда была… любопытная. Он представлял в суде несколько известных преступных семей и не раз принимал их прямо у нас дома. Так что дорогие машины у крыльца давно перестали меня удивлять. В нашем мире они были чем-то вроде семейных открыток: «С любовью, ваши потенциальные уголовные дела».

Я вошла в дом и по привычке бросила ключи от квартиры на столик в прихожей, направляясь к кухне.

— Вот ты где, piccola, — воскликнула мама и тут же заключила меня в объятия.

От неё пахло дорогими духами, свежей выпечкой и тем особым материнским беспокойством, которое невозможно смыть даже самой стойкой парфюмерией.

Я обняла её в ответ. На секунду стало почти хорошо. Ровно до того момента, как она отстранилась.

Её взгляд скользнул по моим волосам, потом по футболке и джинсам. Любовь в глазах никуда не исчезла, но к ней мгновенно добавилась оценка. Мама могла осмотреть человека за три секунды и морально переодеть его с ног до головы.

— Почему бы тебе не распускать волосы почаще? — Она провела рукой по моей длинной косе. — Все только и говорят, как завидуют твоим кудрям.

Она улыбнулась, а затем, будто вспомнив, что слишком долго была милой, нахмурилась.

— И тебе стоит внимательнее относиться к тому, что ты носишь, прежде чем выходить из дома. Никогда не знаешь, кого можешь встретить.

Вот оно.

Рекорд побит. Меньше минуты дома, и мой внешний вид уже получил первое официальное замечание.

— Я заехала в квартиру немного прибраться, чтобы потом не волноваться, когда перееду обратно на выходных. Зачем мне наряжаться, ма? — Я положила пачку писем на кухонный остров. — Для пыли? Уверена, она и так была рада меня видеть.

Мама махнула рукой, будто мои аргументы были мелкой мошкарой, залетевшей в безупречно сервированную жизнь.

— Иди, приведи себя в порядок и переоденься. Твой отец ждёт в кабинете с Карлой. И заодно убедись, что сестра тоже готова, ладно?

— Разве ты не хочешь сначала поесть? — спросила я и только потом поняла, что прозвучало это чуть неуверенно.

Мама помогала персоналу расставлять блюда на главном обеденном столе. Серебро, фарфор, льняные салфетки, цветы в низкой вазе — всё выглядело так, будто ужин собирались снимать для журнала о людях, которые никогда не едят в спортивных штанах.

Я стояла, ожидая хоть какого-то ответа.

— У нас гость, так что не заставляй отца ждать, Беатрис, — наконец сказала она, держа в руках столовые приборы.

В её голосе появилась та самая суровость, после которой в нашем доме обычно переставали задавать вопросы.

Я поняла намёк. И, что особенно раздражало, послушалась.

Забрав почту, я направилась в свою старую комнату. Она почти не изменилась с тех пор, как я переехала. Разве что мама убрала постеры бойз-бендов, заявив, что ей не нравится, когда они «смотрят» на неё, пока она меняет постельное бельё.

У нас, конечно, был персонал, который занимался такими вещами. Но мама умела находить благородные причины даже для самых очевидных преступлений против моей подростковой памяти.

На самом деле ей просто хотелось избавиться от всего, что её раздражало. То есть, если подумать, я ещё легко отделалась.

Я переоделась в чёрные леггинсы и свободный джемпер, который Клара подарила мне на прошлое Рождество. На груди красовалась надпись: «День, когда я наряжусь ради мужчины, станет днём, когда меня уложат в гроб на встречу с Иисусом».

Клара тогда заявила, что эта вещь отражает мою душу. Мама заявила, что эта вещь отражает отсутствие воспитания. Обе, надо признать, были по-своему правы.

Мама ненавидела этот джемпер с такой страстью, будто он лично сорвал ей благотворительный вечер. Однажды она даже попыталась тайком отправить его в пакет с «ненужной одеждой» для очередной благотворительной акции.

Я спасла его в последний момент.

Некоторые люди спасают семейные реликвии. Я спасла саркастичный трикотаж. У каждого свои приоритеты.

Я собрала волосы в пучок, заранее зная, что мама снова скажет, будто мне больше идут распущенные локоны, и направилась к Карле — проверить, готова ли она.

— Входи, — отозвалась Карла, когда я постучала.

Она стояла перед зеркалом и аккуратно поправляла волосы. На ней была элегантная бордовая шёлковая блузка и чёрные брюки палаццо — сдержанно, дорого и настолько безупречно, что мамина душа наверняка где-то внизу тихо пела арию.

По крайней мере, у родителей была одна дочь, которая всегда соответствовала их ожиданиям.

Ладно, возможно, я драматизирую.

У них ещё трое таких.

— Ты готова идти к отцу? — спросила я, стараясь скрыть зависть к её безупречному виду.

Карла бросила взгляд на мой джемпер и рассмеялась:

— У мамы будет сердечный приступ, когда она тебя увидит.

— Очень сомневаюсь. — Я фыркнула. — Женщина, которая пережила четырёх дочерей, итальянскую родню и благотворительные комитеты, не сдастся из-за хлопкового джемпера.

Я подняла с её туалетного столика фотографию, где мы стояли вдвоём, и невольно задержалась на ней взглядом.

На снимке мы смеялись. Без осторожности, без напряжения, без этой странной привычки заранее оценивать, кто в комнате может причинить тебе боль.

Чёрт.

Иногда фотографии были хуже зеркал.

— В любом случае, — сказала я, ставя рамку обратно, — мама посмотрит на меня как всегда. Тем самым взглядом, в котором уже составлена нотация, подобраны аргументы и мысленно вызван священник для отпевания моего чувства стиля. Но ты же знаешь, к концу вечера она наверняка найдёт другую мелочь, на которую сможет переключиться.