Глава 4

Я планировал привезти Келли в свой дом ещё час назад. Точность в таких вещах — не прихоть, а необходимость. Но отказать себе в зрелище не смог. Эта минутная слабость выводит из себя. Но зато теперь я уверен, что не прогадал с выбором девчонки.

Я первым переступаю порог дома — холодного, выверенного до последнего стыка. Как и я сам. Уют — это враг, который расслабляет и заставляет терять бдительность. Поэтому здесь нет лишних вещей. Только функциональность, строгость, порядок. Каждая поверхность отполирована до состояния, когда видна пылинка. А я их вижу. Всегда.

Кейн грубо толкает девчонку в кресло. Я мысленно ставлю плюс его коэффициенту полезного действия. Келли не кричит, не требует объяснений. Сидит, опустив голову, и кажется, будто даже не дышит, чтобы не спровоцировать меня случайным звуком.

Умная. Или просто оцепенела от ужаса. Для меня причина не имеет значения. Важен результат.

Я люблю этот страх. Не тот, что с визгом и брызгами слюны — от такого быстро устаёшь. А леденящий, который заставляет жертву замереть, забыть, как дышать. В нём нет фальши. Только чистая биология.

Воздух в доме — двадцать три и два десятых градуса. Идеальная температура для тела. Но на руках Келли мурашки.

Она дёргает головой, едва заметно, но я вижу — я всегда подмечаю такие мелочи, на которые другие не тратят внимания. Подхожу вплотную, оценивая реакцию. Она даже не пытается отодвинуться, просто замирает, и это правильно — инстинкт самосохранения подсказывает ей, что любое лишнее движение сейчас будет ошибкой.

Я не тороплюсь. Позволяю себе эту маленькую слабость — поиграть. Подхватываю светлую прядь, подношу к своему лицу. Тонкий аромат. Дорогой. Такие носят женщины, которые привыкли, что мир им что-то должен. Интересно, как быстро она перестанет в это верить? Откидываю волосы за спину. Серьги — золото, из последней коллекции.

Пальцы тянут узел галстука на затылке. Одно движение, и ткань падает ей на колени. Следующее, что я сниму, — это её иллюзии о безопасности. И вот тут начинается самое интересное. Келли оживает. Оглядывается по сторонам, пытаясь понять, где находится. Зрачки расширены — адреналин зашкаливает. Рот приоткрыт — хочет спросить, но не решается. Тело дрожит. Мелко, часто.

Красивая. Страх в глазах делает её ещё привлекательнее — странная закономерность, которую я заметил давно и никогда не пытался анализировать. Я не ошибся, когда решил перед встречей с Келли переспать с другой в соседнем номере. Не знаю, устоял бы, особенно когда она так уверенно забралась на меня. Пришлось потратить немалую долю самоконтроля, чтобы похоть не взяла верх раньше, чем это было запланировано.

Отхожу к полке с алкоголем, даю девчонке время прийти в себя. Дальнейший разговор требует её полного внимания, а в таком состоянии она вряд ли сможет правильно воспринимать мои слова.

— Ходят слухи, что ты достаточно умна, — делаю первый ход, наливая два бокала виски. — Надеюсь, уже сообразила, что сбежать тебе не удастся?

Келли не отвечает, но быстро меняется в лице. Зрачки сужаются, демонстрируя ярко-голубую радужку. Она вскидывает подбородок, выпрямляет осанку, сдувает с лица прядь волос. Какая гордая…

Я возвращаюсь и протягиваю один из бокалов в её сторону, но, когда она не берёт его, усмехаюсь.

— Забыл.

Я медленно наклоняюсь к ней, прикасаюсь к запястьям. Рывок — и её руки оказываются свободными. Она принимается растирать кожу и недовольно цокает. В голубых глазах — непокорность, словно Келли пытается одним взглядом обозначить своё место. Наивная.

Она поднимается на ноги изящно, даже красиво, и в следующую секунду уже стоит вплотную ко мне — ни шага назад, ни опущенного взгляда, ни малейшего намёка на страх. Держится. Или делает вид.

Мои пальцы смыкаются на её шее. Я не сжимаю, просто фиксирую — достаточно плотно, чтобы она почувствовала вес моей руки, но не настолько, чтобы перекрыть дыхание. И в этот момент её уверенность начинает трещать по швам: зрачки дёргаются, плечи поднимаются, паника прорывается наружу, как вода сквозь плотину.

Хорошо. Она понимает теперь, что всё зависит от меня, что я сильнее — не на словах, не на эмоциях, а физически, здесь и сейчас. Это знание не нужно объяснять, оно входит через кожу, и это единственный урок, который усваивается навсегда.

— Если хочешь жить, сиди тихо.

Голос звучит зло: я специально добавляю эту интонацию — она работает лучше любых угроз. Пальцы сжимаются крепче, не настолько, чтобы она задохнулась, но достаточно, чтобы мир перед глазами начал темнеть.

Я наблюдаю за ней, и в её беспомощности есть что-то гипнотическое. Волна возбуждения, не самого чистого, но от этого только острее, проходит сквозь меня, когда я смотрю на эту девчонку, замершую в моей хватке. Но запугивать её сильно сейчас нельзя — если пережать, она отключится или сломается психически, а мне нужна живая и вменяемая.

Приходится подавить порыв сломать её волю на месте, швырнуть в кресло так, чтобы она запомнила каждую секунду. Несколько раз сжимаю пальцы в кулак, потом резко разжимаю — глупый, почти животный рефлекс, но он помогает сбросить напряжение, которое копится под рёбрами.

— Возьми, — снова протягиваю ей бокал с виски. Её пальцы слегка дрожат, когда она наконец берёт его. Келли старается унять дрожь, и это почему-то раздражает сильнее, чем если бы она просто тряслась. — Вот так. Хорошо.

Её движения, даже с этой дрожью, выглядят женственно, плавно. Признаю: это возбуждает. Не то чтобы я ожидал обратного.

Закуриваю сигару, выпускаю дым медленно, не отрывая от неё взгляда — пусть видит, что я никуда не тороплюсь, что у меня нет сомнений и нервозности. Она должна привыкать к такому темпу.

— Теперь ты работаешь на меня.

Говорю не торопясь, растягивая слова. Мне нравится смотреть, как они проникают в неё, как она не может сразу поверить в услышанное. Я даю ей время, позволяю этой фразе впитаться в сознание, разбиться о внутренний протест. Она молчит, и это молчание длится ровно столько, сколько нужно, чтобы я убедился: она поняла.

— Что?.. — Голос хриплый, неуверенный, но в нём ещё теплится сопротивление. Хорошо. Значит, не сломалась окончательно.

— Будешь продолжать обслуживать влиятельных клиентов. Но теперь всё иначе. Каждая встреча будет транслироваться через скрытую камеру. Твоя задача — узнавать у них то, что мне нужно.

Когда ожидаемой реакции не случается, пальцы едва не ломают сигару пополам. Но пока Келли продолжает молчать, в этом есть что-то почти красивое.

— Если будешь вести себя хорошо, я обеспечу тебя всем необходимым. Твои капризы — не проблема: дорогие вещи, удобства, роскошные условия. Но если нарушишь правила, просто знай: ты не выберешься отсюда живой.

Она поднимает на меня взгляд: глаза широко распахнуты, наполнены страхом, и я не отвожу своего, потому что в такие моменты и узнаёшь человека настоящим. Да, я наслаждаюсь этим зрелищем, и нет смысла отрицать очевидное — это не стыдно, это честно. С каждым моим словом её сопротивление тает, как воск на огне, и мой контроль становится единственной реальностью, в которой она теперь существует.

И это только начало.

Она задерживает дыхание, словно боится, что даже звук собственного вдоха может навлечь на неё гнев. Но в её взгляде мелькает что-то ещё — слабая искра, которую она пытается скрыть. Осознание своей беспомощности? Желание сопротивляться? Я не знаю, и, честно говоря, мне всё равно. Что бы это ни было, мне нравится наблюдать, как она распадается под моим влиянием — медленно, неохотно, но неумолимо. Это доставляет мне больше удовольствия, чем если бы она поддалась сразу.

Глава 5

Продолжать работу, но снимать это на камеру и собирать информацию… взамен всего лишь ни в чём не нуждаться. Контракт: золотая клетка за подчинение.

Это опасно. Чертовски опасно. Особенно с учётом того, что мне предстоит делать. Одно дело — вести свою игру, держать всё под контролем, самой устанавливать правила. И совсем другое — оказаться внутри чужой. Где каждый шаг просчитан не тобой.

Если кто-то узнает, что я работаю на него — меня убьют. Если Дювьер не сделает этого раньше.

Это было… ожидаемо?

Я чуть прищуриваюсь, пробуя это слово на вкус, но оно не совсем подходит. Где-то глубже, под привычным холодом, шевелится неприятное чувство. Не паника — я не позволяю ей пробиться наружу. Но что-то близкое. Ноющая, липкая тревога, которая цепляется за мысли и не отпускает. Глупо отрицать, что я слабее. Физически. И он только что это доказал. Мне даже не пришлось разыгрывать ужас, когда из-за его хватки на шее перед глазами всё поплыло. А это плохой знак.

Я сижу в чёрном кожаном кресле, закинув ногу на ногу. Холодный материал неприятно липнет к коже, заставляя едва заметно напрячься, но я не меняю позу.

В воздухе стоит тяжёлый запах табака и дорогого виски — он въелся в стены, в мебель, в сам воздух этой комнаты. Свет тусклый, приглушённый, но его достаточно, чтобы отчётливо видеть лицо Дювьера. И, что важнее, — чтобы он видел меня.

Он расслаблен. Откинулся в кресле, будто мы обсуждаем не мою жизнь, а банальную сделку, одну из сотен. Пальцы лежат спокойно, взгляд уверенный. Ни спешки, ни сомнений.

Комната вокруг него такая же. Безликая. Стерильная. Как операционная, в которой тебя уже уложили на стол, и остаётся только ждать, когда возьмут в руки скальпель для вскрытия.

И самое неприятное — я сама сюда пришла.

Тело накрывает дрожь, и на этот раз я не сдерживаю слёзы — они быстро наполняют глаза, расплываясь мутной пеленой. Я позволяю им скатиться по щекам, не вытираю, не отвожу взгляд. Всё идёт по знакомому сценарию. Я делаю то, чему научилась ещё в приюте: показываю слабость, даю ровно столько трещин, чтобы в них можно было заглянуть и поверить. Вызвать жалость, разоружить, заставить потерять бдительность.

Но, чёрт, я не собираюсь быть слабой.

Я смотрю на Дювьера внимательно, выжидая. Дай же хоть что-то. Малейшее движение, сбой, тень эмоции, за которую можно ухватиться и потянуть. Скупые на чувства мужчины не выносят женских слёз — они выбивают их из равновесия. Кто-то начинает суетиться, отводит глаза, ищет выход. Кто-то раздражается, требует прекратить. Другие и вовсе срываются на агрессию — и тогда становится видно, что скрывается под маской.

И в каждом варианте есть за что зацепиться. Но здесь — ничего. Вместо замешательства, вместо раздражения, вместо хоть какого-то отклика я слышу только усмешку.

— Что-то неубедительно, — говорит он, и я ощущаю, как его насмешка проникает в душу. Она заставляет меня чувствовать себя всего лишь глупой дурой.

Тыльной стороной ладони я смахиваю слёзы, стараясь выглядеть дерзко и уверенно. Его взгляд буквально пронизывает меня насквозь.

— Оставь свои отрепетированные представления для других. — Дамьен говорит тихо, без намёка на угрозу.

Схема всегда была проста: считываешь клиента и используешь это против него. Без лишних движений, без риска. Эта стратегия ни разу меня не подводила. До этого момента.

Мысль о том, что я могла недооценить соперника, неприятно скользит внутри, сжимает грудную клетку так, что на секунду становится трудно дышать. Нет. Я отбрасываю её почти сразу. Дело не в этом. Я просто ещё не прощупала почву до конца. Не нашла точку давления.

Я подаюсь чуть вперёд, не разрывая зрительного контакта.

— А что будет, если я откажусь выполнять твои приказы?

Голос звучит спокойнее, чем я себя чувствую. Почти уверенно. Почти.

Он отвечает без паузы, словно заранее знал, что я спрошу именно это:

— Не буду лишать тебя удовольствия попытаться отказаться.

Лёгкий хмык. На лице — издевательская усмешка. Он не скрывает, что давит. Наоборот, смакует этот момент.

— Но если не захочешь по-хорошему, я заставлю тебя. Единственный выбор, который у тебя есть — по какому пути мы пойдём, Келли?

Моё имя в его устах звучит иначе. Жёстко. Почти грубо, без намёка на то «восхищение», к которому я привыкла. Даже самые отбитые клиенты произносят его с оттенком жадности, с извращённым благоговением, будто держат в руках что-то редкое, желанное.

А он — нет. И от этого становится только хуже.

— Тебе ведь ценна твоя жизнь? — продолжает напирать он.

Он из тех, кто не оглядывается на последствия. Не просчитывает, что будет «потом». Он просто делает — и мир подстраивается под него.

А вот я… я чувствую, как по венам медленно расползается холод. Дыхание становится тяжелее, глубже, будто воздуха вдруг перестаёт хватать.

Я слишком многое пережила, слишком долго взбиралась наверх, чтобы всё закончилось вот так. Грязь, боль, унижения — я терпела всё не для того, чтобы исчезнуть без следа, без смысла, раствориться в чьей-то чужой игре. Нет.

Мысль складывается чётко: мне придётся подыграть. Стать его марионеткой — на время. Для вида. Принять правила, чтобы потом обернуть их против него.

Молчание затягивается. Воздух в комнате густеет, давит на плечи. И именно тогда на лице Дамьена проступает первая важная эмоция. Сначала едва заметно — в линии губ, в том, как он чуть сильнее сжимает челюсть. Потом взгляд меняется: становится жёстче. В нём появляется то самое — глухое, нарастающее раздражение, которое быстро переходит в злость, если его не остановить.

Я ловлю этот момент. Замечаю, как он начинает терять контроль — не явно, но достаточно, чтобы это почувствовать.

Ах вот что тебя цепляет. Молчание.

— Полгода, — произносит он. — Ты работаешь на меня, выполняешь то, что я тебе говорю — и я тебя отпускаю. Свобода. Деньги. Всё, за чем ты гонишься всю жизнь. Просто отрабатываешь срок и выходишь из игры. Я обеспечу тебя всем, что нужно, пока ты здесь. А когда уйдёшь — получишь достаточно денег, чтобы никогда больше не работать и начать новую жизнь.

«Начать новую жизнь». Эти слова застревают у меня в голове. Ведь я именно к этому и стремлюсь. Только он очень недооценивает масштаб моей цели.

Чтобы убедить меня, Дамьен неторопливо достаёт чековую книжку. Он отрывает чистый лист, склоняется чуть вперёд и выводит сумму. Я не вижу цифр с такого расстояния. Да и, по правде, это не так важно.

Затем он поднимает взгляд на меня и, не отрываясь, ставит подпись. Медленно. Нарочито. Чек ложится на стол между нами.

— Вот твоя гарантия. Ты согласна?

Интерес берёт верх быстрее, чем я успеваю себя остановить. Я тянусь вперёд, беру чек, ощущая под пальцами плотную бумагу, и пробегаюсь взглядом по строкам. Цифры цепляют сразу. Десять миллионов долларов.

На секунду мир сужается до этого куска бумаги. Я всматриваюсь в дату, и бумага под пальцами издаёт шорох. Дата обналичивания — ровно через полгода. Хороший бонус… Если доживу.