Часть вторая «Так страшно мечтать в мире без солнечного света»

.

Глава девятая «Старик по имени Вуди»

Этот незнакомец, он же человек весьма невыдающегося роста, воспитанным манером соблаговолил поприветствовать присутствующих. В ответ ему помахали какие-то «пьянчуги», и он чинно прошел к стойке, к которой тут же с молниеносной быстротой примчался Джаспер. Расплываясь в кроткой, но гостеприимной улыбке, усач, со всей своей вежливостью, на которую только был горазд, справился у джентльмена о делах насущных, и тут же соизволил налить ему в кружку старого доброго рома.

Только что прибывший гость, несмотря на свой преклонный возраст – а это был старик, – с лихим проворством подскочил на табурет, что возвышался над ним словно гора Ильямпу, снял с себя громоздкую замысловатую шляпу и, поблагодарив за выпивку, хриплым голосом озвучил тост, обратившись к замершим как каменные истуканы постояльцам:

– За вас, леди и джентльмены!

Веселье тут же возобновилось, дыхание тоже, золото и алкоголь продолжили литься по соответствующим местам. Не смогли только вернуться к прежним занятиям четверо игроков в карты, и все из-за красно-жилетного мистера, который не переставал «глазеть» на эксцентричного незнакомца. Тот, в свою очередь, не заставил себя долго ждать и, спустя несколько шагов предстал перед нами, словно священник, ожидающий исповеди. Все взгляды устремились вниз. А я, на всякий случай, как можно аккуратнее присела на соседний столик.

– Акулий зуб тебе в печенку, бывший лейтенант Его Величества принца Оранского, вшивый барон, а также грязный пират, скитающийся под именем Алекс Эксквемелин, почему ты еще здесь?!

Коротышка обращался к шуту. Я поняла об этом, потому что все внимание на себе приковал именно он. Сохраняя осторожность, пират Алекс опустился на свое место, а потом, вдруг, вскинул свою голову, и захохотал, как ни в чем не бывало.

– Вуди! Какого черта?! Как ты здесь оказался?

Стандартная реакция, чтобы не выглядеть идиотом. Но идиотом он стал выглядеть пуще прежнего. Особенно, когда замешкался. Он бросил карты на середину стола, решив для себя, что эта партия для него окончена, и припал губами к деревянной кружке. Между тем, джентльмен по имени Вуди не спускал с него глаз.

– Я зашел немного хлебнуть рома, – вроде как обрел самообладание Эксквемелин.

– Ты про этого коротышку говорил? – не потерял, однако, юмора Простофиля, но спустя секунду потерявший жизнь.

«Коротышка» убрал дымящееся оружие обратно и отпил из кружки.

Реакцией на выстрел стал загрохотавший отодвигающийся табурет – это возмущенный Испанец встал в полный рост.

– Это что еще за дерьмо, мистер?! – дуло его пистолета смотрело на Вуди.

Однако, Вуди словно бы не заметил, что ему угрожают оружием и продолжил в своей манере:

– Не очень-то хорошо выставлять в глумливом свете отличительные особенности людей, а тем более открыто смеяться над ними – это невежливо и нетактично.

Произошедшее заставило Эксквемелина сменить тон на чуть более серьезный и уважительный:

– Эрнандо, убери оружие. Авторитет Вуди в здешних водах не оставит нас безнаказанными, если мы пристрелим его. – Потом он обратился к новоявленному гостю, – не было необходимости лишать жизни этого славного джентльмена удачи за его глупую и необдуманную шутливость, которой грош – цена.

Я увидела, как Эрнандо бесшумно опустился на свое место.

– А ты у нас теперь поборник морали, Эксквемелин? Ну значит, нужно было опередить мой пистолет и попытаться как-то исправить недоразумение. Но, зная тебя, ты бы побоялся, как и назвать меня коротышкой в моем присутствии, также и проявить благородство. Про себя ты можешь изгаляться над моим ростом как тебе позволяет твоя извращенная фантазия, я не в состоянии управлять твоими мыслями, но, когда я здесь, рядом с тобой, делать этого не стоит. Думаю, ты понимаешь меня.

Алекс окинул всех присутствующих растерянным взглядом, чувствуя, я по его глазам видела, что не может найти достойного ответа. В то же время, я не вправе осуждать его. Я не представляла себе, чем может быть опасен Вуди, ситуации бывают разные. А вот грязный пират об этом, наверняка, догадывался или, чего хуже, знал на собственном опыте, поэтому и вел себя надлежащим образом.

Мой несостоявшийся наниматель Джаспер наблюдал за нами, и, по его лицу было понятно, что его пробил мандраж. Некоторые пьяницы, вместе со своими девками, поспешили сгинуть из таверны, и на всю эту картину он смотрел с сожалением. Вероятно, он злился и на старика, так внезапно появившегося, и на себя, за то, что не в силах был что-либо предпринять при возникшей ситуации. Атмосфера, воцарившаяся над столом, ни на йоту не повышала тонуса. Меня же, считая до сего момента, за сегодня чувство тревожности посетило только в том проклятом сарае, где я очнулась. Никто не решался потягаться со странным гостем.

А гость был более странен, чем удалось бы сыскать подходящее определение. Хочу напомнить, что на нем был черный плащ, достававший до пола, и черная шляпа, такого же размера как у паяца Алекса, только без шутовского пера. Одежда смотрелась на нем весьма авантажно, но была необычайно диковинного покроя. Мода так быстро меняется? Хотя за остальными я подобного не заметила.

– Может, присядешь, Вуди, – предложил «вшивый барон», – у нас как раз освободилось местечко.

Все посмотрели на беднягу Простофилю, не проявляющего интереса к жизни.

– У нас отплытие сегодня, а ты даже не снарядил корабль.

– Мы не можем выходить в море сегодня, Вуди.

– Почему же?

– Общеизвестный факт: ходоки в море – народ суеверный, – бывший лейтенант Его Величества слегка заерзал на табурете, – моя команда верит в приметы, и я вместе с ней тоже. Нельзя пренебрегать многовековым опытом наших предков.

– О чем ты, черт возьми, сейчас глаголешь?

– Матросы из моей команды стали свидетелями плохих предзнаменований, – были следующие его слова.

– Плохих предзнаменований? Дьявол тебя забери, Алекс, вы напропалую раскапываете могилы...

– У меня блестящая идея. Может быть, перенесем нашу беседу в менее шумное место? Как ты на это смотришь, Вуди? – Алекс опять зашевелился и натянул виноватую улыбку.

– Нет! – отсек Вуди. – У меня нет времени куда-то идти ради простого ответа на вопрос.... Что случилось такого, из-за чего твои трусливые собаки боятся теперь выходить в море?

– Черт! – от досады у барона даже волосы подскочили на макушке – так сильно он потряс головой, и, глядя в сторону, сдержанно процедил сквозь зубы, – моей команде не понравилось бы, что о ней такого невысокого мнения!

Достопочтенный посетитель провел ладонью по своей шевелюре, состоящей из ухоженных длинных каштановых волос, собранных в красивый пучок и подвязанных бархатной ленточкой, и взгромоздился на табурет, любезно предоставленный ему его добрым собеседником. Он встал на него ногами и, освободив руки от кружки с ромом, уперся ими в столешницу. Такой ритуал послужил основанием считать, что сейчас прозвучит нечто важное. Алекс приготовился к самым худшим последствиям разговора. Я увидела, как Испанец снова подкрадывался рукой к своему пистолету, а Сноб делал вид, что считает карты. Джаспер усердно торговал бутылками, словно намеревался избавиться от них, до того как они начнут биться вследствие попадания в них пуль. Мне же ничего не оставалось, как сидеть смирно и, не привлекая внимания, ждать, когда события начнут разворачиваться более ясно.

– Мне плевать, Алекс, какие у вас там суеверия. Если твой корабль через час не выйдет из гавани в море, то я вынужден буду обратиться к другому капитану. Время не ждет…

Глоток рома расшевелил мускулы на лице пирата Алекса, один глаз задергался, но у него получилось состряпать искривленную усмешку. Он неспешно, словно нехотя, поднялся со своего места, чтобы подобрать шляпу с глупым пером и, присев обратно, с важным претенциозным видом, надел ее. Он не преминул даже щелкнуть по ней пальцами. Ну, точно шут.

– Встретимся на борту «Надежды», Вуди, – отчеканил он.

Вуди же, закрепив свою речь влиятельным и властным взглядом на Эксквемелина, соизволил покинуть «стол переговоров».

Глава десятая «Двадцать один век шедевров. Двадцать один век эмоций»

1994 год

«Я уже умер? Пожалуй, еще нет. Я понимаю, что за окнами ясный и солнечный день, а я лежу здесь, на холодном полу, арендованного мною Замка, с девятью граммами свинца в сердце, слушаю воркующих под потолком бл**ских голубей, и думаю о том, как это прекрасно – быть слабым и беззащитным. С таким завораживающим спокойствием и жуткой расчетливостью, словно у нее есть сознание, кровь с каждой своей каплей, уносит из моего тела остатки тепла, жизни, а, самое главное, избавляет меня от страха перед смертью, позволяя послушно отдаваться ее власти, словно погружаясь в сладкий и блаженный сон.

Еще мгновение – и сплошной гудок…

Зачем же я сделал это? Хотелось бы мне тоже покопаться в своей голове. Но когда ты мертв, уже как-то что-либо не особо интересно. Просто "батонишься" в куче своего дерьма, в луже крови, с закоченевшим безумием в глазах, и ничего не хочется делать на корню.

Полное забвение.

Но раз уж я начал рассказывать, то попытаюсь что-то все-таки из себя выдавить. Первое из объяснений, которое приходит на ум: я сделал это потому, что попросту потерял рассудок, свихнулся от несовершенства мира и испугался необходимости пытаться в нем выжить непонятно чего ради. Потом как-то, проводя анализ своей бестолковой и жалкой жизни в теле этого парня, который сейчас был мной, постепенно впал в депрессию и начал упиваться саморазрушением. Не хочу я больше так жить, понимаете? То, что я вижу – это ужасно, в то, где я нахожусь мне трудно поверить. Вдобавок непонятно откуда берущаяся тревога и всякие переживания на абсолютно пустом месте… Возможно, виной всему – страх, который присущ каждому живому существу на этой чертовой планете. Но, кажется, я упоминал его. Так, конечно, логичнее и быть не может. А что там еще может быть, я даже не буду пытаться разбираться. Понятия не имею я, да и… к лучшему, наверное.

Ну и вот, кажется, душа покидает тело. Звуки все приглушеннее… Материя все менее отчетливая, ну и так далее… Я ухожу… Прощайте… Ага.

Мрак сменяется на ярчайший во вселенной свет».

«Что? Кто вы такие?»

– Он потерял много крови!

«Где я?»

– Больше бинтов. Быстро!

«Это хорошо»

– Освободите проход!

Больничную тележку, на которой лежал 908-й, везли в операционную. Грудь, из которой хлестала кровь, зажимали бинтами. 908-й подумал, что бредовые видения – это побочный эффект перехода души из одного мира в другой. Он совсем не ожидал увидеть здесь…

…Беатрис.

По ее щекам текли черные слезы.

«Слезы скорби».

Она шла рядом и гладила его рукой по лицу.

– Я не так хотел… – будто оправдываясь, прошептал парень и вновь потерял сознание.

Умиротворение и покой – две самые замечательные вещи в мире. Как их не хватает в нашем стремительном образе жизни. Ничто не отвлекает. Полное равнодушие происходящего к тебе не остается без взаимности.

Самоубийца очнулся через несколько часов. Он медленно приоткрыл глаза и интенсивно заморгал. Первое, что он почувствовал, – как свет вновь сопровождает его существование. Скромный луч солнца пытался просочиться через старые жалюзи. Попытка пошевелить рукой оказалась удачной. Никогда еще не было так легко и хорошо. Это и есть «тот свет»?

«Славное местечко».

Он выдохнул с облегчением и улыбнулся.

– Алекс! – словно очнувшись ото сна, воскликнула Беатрис и подошла к его кровати.

– Последнее Пристанище? – удивился герой, но потом вспомнил, что уже видел ее.

– Как ты себя чувствуешь? – спросила она.

– Мне нравится здесь… – прошептал парень и сделал лицо счастливее.

– Я так рада, что ты жив, – плача, но уже не от горя, говорила девушка, – я так волновалась. Я думала….

– Жив?.. – как будто не поверил Алекс.

– Да. Я не могла позволить, чтобы ты умер, – Последнее Пристанище расплакалась сильнее.

– Секундочку… То есть как это?

Выходит, он, до сих пор, при том же теле и находится, вероятно, в госпитале. Лишь сейчас самоубийца Алекс замечает у себя на груди повязку. Потом смотрит на свои руки, трогает себя за лицо? Вот ведь черт, а!

– Ну, зачем?.. Зачем ты это сделал? Ведь мы же договорились… – у девушки участилось дыхание. – Ты – дурак, понимаешь? Ты сделал это из-за меня, да? Тогда это самый глупый поступок в твоей жизни.

– Я сделал это не только из-за тебя…

– А из-за чего же еще?

– Вряд ли, это уже важно.

Потом молчание. С полминуты никто не проронил ни слова.

– Это ты нашла меня?

– Я хотела забрать его.

И взору обоих представился сверток.

С некоторое время жертва собственной глупости молча пялился на упакованную вещицу.

– Пожалуйста, не забирай его у меня, Беатрис. Это залог наших с тобой отношений.

А потом хотел было протянуть руку, чтобы дотронуться до ее лица, но спасительница не дала этого сделать.

– Ты еще не окреп, – сказала она, и сама дотронулась до его руки, с прикосновением которой парень почувствовал резкий прилив сил.

Девушка выдержала паузу, чтобы подобрать слова, но, при сложившихся обстоятельствах, это представлялось весьма тяжко.

– Ты должен жить своей жизнью, Алекс.

– Моя жизнь без тебя не стоит и единого вздоха…

– Ты лишь внушил себе это…

Так что же было на уме у Алекса до этих событий? Перемотаем назад с того момента, когда он сидел на полу с распростертыми ладонями, на которые падали лепестки роз.

Его терзал ужас. Не давало нормально и полноценно жить осознание своей несостоятельности, отсутствие смысла в таком существовании, а что самое страшное – бессилия. И он не говорил ей о своих тревогах. И чтобы продолжать молчать дальше, захлебывался спиртным и отравлял способность мыслить наркотиками. Тогда ему было окончательно на все наплевать. И лишь рояль старательно откладывал желание покончить со своими мучениями, всадив к чертовой матери, пулю в сердце!

Символично и благородно.

В любые сложные периоды своей жизни Алексу казалось, что он спит. Слишком давно. Заснул шестилетним ребенком и видит кошмарный сон. Непонимание и невменяемость реальности назойливо склоняли к этой теории. Вот-вот его должна разбудить бабушка, но она почему-то не делает этого. Как правило, многие прогнозы событий из его жизни сбывались с такой точностью, словно он сам написал к ней сценарий и строго ему придерживался. У него не было никаких сомнений, что все будет именно так: он будет лежать на полу с простреленной грудью и стеклянными глазами.

Что же с этим поделать? Самовнушение – опасная штука, и, в то же время, такая нелепая, как черно-белое немое кино в режиме ускорения.

Треск ломающейся мебели та-а-а-а-ак искушает слух. Возможно ли, что она испытывает боль, как Алекс, и не способна прекратить ее. Скорей всего, да. Он передал ей каплю своего сознания, и она кричит от страданий сухим, лишенного всякого достоинства, голосом.

Он бы уже сейчас начал поджигать мебель и картины, но ему нужно куда-то девать свое отчаяние.

«Такая эйфория охватывает разум, когда даешь волю своим самым злобным эмоциям. Под ноги попадает все: урна, кочерга, поленья, книги. С рояля стулом были сметены чашки, бутылки, пепельница, ноты… Вероятно, нетронутой останется лишь шахматная партия, начатая когда-то уже давно и продолжающаяся до сих пор. В окно полетел мольберт.