Объяли меня воды до души моей…

Он погружает ноги в мягкую землю и ждет.
Дети-мореходцы следят за ним из дымчатых укреплений.
"Это дрозд!" - радостно возвещает его слабоумный сын.
Он сидит в бункере, говорит сам с собой, думая, что слышит души китов и деревьев.
Он замаливает грех, который простят только воды.

Самая невероятно странная книга, которую мне пришлось читать. И дело тут не в колоритном литературном мастерстве японцев, дело не в слоге, не в сюжете (ведь его можно описать довольно сухо). Так в чем же дело? В чем-то инородном, ссыпающимся, словно горы песка на неподготовленную голову. Когда начинаешь читать эту книгу, сознание упражняется в острословии и презрении, готовясь отбросить "этот бред". Песок только начал сыпаться, и хочется от него укрыться. Но если упорно шагать до конца, погребая себя в этой книжной песочной горе, то на смену отрицанию приходит спокойствие и умиротворение. Даже не так. Смирение, вот что. Сворачиваешься вовнутрь, спокойный и убаюканный, и совсем не страшишься будущего.

Жизнь - ветка дерева, безжалостно сломленная ветром.
Жизнь - глубинный и мощный китовый крик на просторах печальных океанских волн.

Книга, как мне показалось, довольно успешно подводит к мысли, что любой осознанный грех - это путь к очищению от него, а грех неосознанный - только бегство по лабиринту. Книга о смирении, хоть в ней и грохочут выстрелы, а осада сжимается в кольцо. Удивительная, и уж не в первый раз встречаемая в работах японских авторов мысль поражает меня: их ледяное спокойствие, когда дело касается собственной гибели. Нельзя сказать, что они этой погибели ждут (ну, разве что некоторые), но если понадобится, они не будут сопротивляться.
Бункер, в котором обитает наш герой вместе с сыном, вовсе не такое уж надежное укрепление, он знает это с самого начала...
Он пытается выжить в безбрежной одичалости, чтобы рассказать китам и деревьям, что человечество погибло. Он возвестит их, последний человек на земле, и погибнет в ту же минуту, будучи сам человеком.

Дети, отбросы общества, резко входят в его жизнь. Они хотят уплыть подальше от мира, когда Японию затопит, а он хочет остаться поверенным китов и деревьев, когда грянет атомный удар... Они быстро понимают, что движимы одним порывом, и объединяются. Ближе к развязке нам дают понять, каким образом они стали тем, чем стали, и все гораздо прозаичнее, чем души китов...

В этой книге нельзя пропускать ни слова, она - фильтр душевных смут, она показатель внутреннего состояния читающего.
Глубока, как мучительный последний вдох. Широка, как раскинувшиеся на необозримые дали ветви Китового Дерева.

Она не о показушной и изначально провальной революции стайки подростков в союзе с мужчиной и его умственно отсталым сыном.
Она о душе, или, если угодно, о внутреннем наполнении каждого человека. О том, как рушатся приоритеты и приходится уходить, спасаясь, в свою скорлупу. О том, как бунтуешь, как безрезультатно бунтуешь против самого себя, не находя в себе ростков сердечного, доброго. Не победить в той войне, которую сам против себя затеешь.

Песок почти засыпал с головой.
Но читающий смирился. Нашел что-то. Понял.
И нахлынули воды.
До души моей, до души моей...

Справляя жизнь, рождаясь от людей,
Мы забываем о деревьях.
Н.Заболоцкий

Смоют ли воды, до души объявшие героя, его тяжкий грех?
Удастся ли душе героя соединиться с душами деревьев и китов?
Заглушат ли голоса птиц, которые слушает сын, крик души беспомощного отца?
Надежно ли защищает атомный бункер, в котором он живёт, от радиации, идущей из его души?

На эти и другие "душевные" вопросы даже не пытается ответить замечательный роман-притча, написанный в 1973 году нобелевским лауреатом Кэндзабуро Оэ.
Да и можно ли на них ответить?

О чем вообще этот роман?

Сумасшедший отец растит сумасшедшего сына и вступает в связь с группировкой сумасшедших подростков. Жестокие члены Союза Свободных Мореплавателей готовы на всё - среди них насильники, дезертиры, воры, убийцы. Банда, способная истреблять собственных членов, не остановится ни перед чем. Они готовятся выйти в море, когда этот прекрасный мир будет разрушен.

Нет, нет, не так!
О, души деревьев и души китов! Вы-то знаете, что роман не об этом.

Отец, несущий ответственность за грехи из своего прошлого и за настоящее и будущее своего больного, никому не нужного ребенка. Умственно отсталый мальчик, много лет всеми силами пытавшийся умереть, а теперь только начинающий приобретать вкус к жизни. Талантливые и чуткие подростки, не умеющие приспособиться в этом жестоком мире, полном насилия, алчности, цинизма. Наивно верящие, что человечество будет наказано и расcчитывающие спастись в море. Почти что дети, карающие изменника, чтобы узаконить свои наивысшие ценности - право на существование и справедливость.

Они все как раз нормальны. Это мир вокруг сошел с ума. Страна, уже пережившая ядерную бомбардировку и живущая в постоянном страхе перед следующей войной. Развратные политики, продажные журналисты, тупые и бессердечные полицейские.

Это и есть мир взрослых. Но героям, включая Ооки Исану, (который по сути тоже ребенок) не примириться с ним и не победить его. "Комбинат" сильнее, сестра Гнуссен уже идёт.

Оока Исана и Дзин напомнили мне отца и сына из недавно прочитанной Кормак Маккарти - Дорога . Они тоже идут свои путём, они тоже слегка невменяемы, они тоже в конечном счете стремятся к океану. Там автор посвятил книгу сыну, здесь у автора, как и у его героя, есть слабоумный ребенок. Но у Маккарти постапокалипсис, а здесь, видимо, предапокалипсис.

У японских отца и сына не было никаких шансов на спасение. Их дорога ведёт в тупик. Как и путь подростков. Насилие нельзя победить меньшим насилием, только большим.

Простой пересказ сюжета не вызовет ничего, кроме скуки. Вообще, это чувство периодически появлялось у меня при чтении. Но сюжет здесь и не важен. И герои почти не важны. Во всяком случае, их внешняя деятельность.

Самое главное здесь то, что нельзя описать словами - тоска, ощущение надвигающейся катастрофы, чувство человеческого достоинства. Слабоумный ребенок сплотил вокруг себя всех униженных и оскорбленных. Их души раскрываются через отношение к нему. Отец молится, обращаясь к деревьям и китам, подростки молятся цитатами из Достоевского, ребенок молится, разговаривая с птицами, как святой Франциск. Они молятся разным богам, но об одном и том же. Сами они понимают друг друга без слов. Но вот вне стен бункера их молитвы никто не услышит.

Как и всегда в японских книгах герои легко и бесстрашно расстаются с жизнью. Такая уж странная эта культура. Один за другим персонажи идут на смерть во имя мечты, веры, внутреннего долга. Какие нелепые, ненужные смерти.

Нет, нет, о души деревьев и души китов!
Снова не то.
Какие ненужные и нелепые жизни!

Я сначала признаюсь в том, что мне очень сложно писать рецензии на восточную литературу (собственно, поэтому я их не пишу) в целом, и конкретно на Кэндзабуро Оэ в частности. А потом начну писать.

В моём представлении, если душа имеет некое материальное представление, она находится где-то на уровне сердца.
Поэтому если воды и объяли меня до души моей, то это значит, что я стою в воде, уровень которой доходит примерно мне до груди.
И это именно те ощущения, которые я испытывала, читая "Объяли меня...".
Каждый, наверное, помнит, как он замирал, стоя в теплом озере/море, зарываясь ногами в песок или мелкую гальку, как легкие волны омывали тело, и не хотелось двигаться ни назад, ни вперед. Вот тот самый идеальный момент покоя, когда ты спокойно вдыхаешь свежий ветер, а всё твоё тело испытывает такую странную легкость.

Я думаю, это лучший момент, чтобы закрыть глаза и общаться с деревом китов.
Вы видели, как спят киты?
Вертикально, хвостами вверх. Мерно покачиваясь в толще океана.
Я думаю, души китов именно такие. Десятки китов, мирно спящих вверх хвостами, утопающими в кронах гигантских душ-деревьев.

Когда, как не во время такого медитативного состояния, может поверенный душ-китов достичь их?

Я давно не жду от японской литературы никакого действия, никакой четкости и логичности поступков.
Я повторюсь (в какой уже раз), но книга очень медитативная.
От первой и до последней страницы, она - о созерцании.

Бункер, люди, дети, чьи-то жены, копы, полицейские машины, сады, здания.
Я смотрю на это через толщу воды, слыша далекие крики степенных китов.

Вода давно поглотила меня целиком.