– Или прожила бы сто двадцать лет. Ещё не ясно, что страшнее.

Мать прыснула и дружески толкнула его острым материнским локтем в костлявый бок.

Кофе её сварился, убрать турку с огня успела, перелила пенистую смесь в немытую после первого раза чашку и аккуратно ушла к себе в спальню не проливая лишнего через край. Первый растворимый, второй по-турецки.

Кирилл домыл кастрюлю, начисто, до блеска, он ел прямо из кастрюли с облупившейся эмалью, для колорита; сварил наконец себе бодрящий напиток, спешно выпил, без сладкого, посмотрел в окно на погоду ещё раз, на термометр за окном, и пошёл снова в свою комнату. Отрыл шкаф придерживая огромную скрипящую дверцу, переоделся во всё вчерашнее, скомканное, взял со стола ключи, бросил в карман, прошёл в прихожую, обулся не включая свет, выкрикнул:

– Я пошёл, закрою!

– Стой! – спешно выкрикнула мать и подошла к двери, включила в прихожей тошнотворный свет и скрестила руки на груди.

Кирилл уже стоял в подъезде и ждал её с открытой дверью запуская последние в году полчища комаров плодящихся в подвале. Но, ничего страшного, тлеющая таблетка зажатая в ножнички для заусенцев убьёт их всех до единого, нужно лишь перед отбоем походить с таким приспособлением по квартире и обильно подымить на потолок обклеенный обоями пожелтевшими от дыма.

– Чтобы это всё могло значить? Ты не высказался.

– Ты о чём?

– Покойник лицом к стене. За ней пришли?

– Мне то откуда знать?

– Если к тебе обращаются с такими вопросами, будь любезен, помогай людям…

– Хорошо. Я не знаю, – сказал он, развернулся и пошёл вниз.

Дверь закрылась за его спиной. Он опоздало понял, что нужно было задержать дыхание. Не успев затихнуть громкие провороты ключа в замочной скважине – он уже выскочил на улицу, как большая собака несущаяся с пятого этажа, с утра, скулящая и бьющаяся задом с купированным хвостом о все соседские двери.

На лестничной площадке первого этажа он перешагнул человека распластавшегося в собственной жёлтой рвоте с комьями и наконец вышел на улицу, где не лучше, но зато хоть выдохнул с облегчением и сделал глубокий вздох рассеянного заводского испражнения. Во все стороны от такого появления разбежались коты проживающие у плешивой женщины из первой квартиры на первом этаже.

– Стой, кто идёт! Хенде хох! Здоров сосед, – сказал ему в спину курящий у парадного входа, под козырьком, возле жёлтой газовой трубы и прохода в сырой подвал стремительно лысеющий прямо на глазах низенький мужичок бомжеватого вида.

Сосед Серёга домой к жене не торопится.

Его коты не чурались, один даже тёрся о его ногу, кота тоже звали Серёгой, но Кирилл звал его Ханом-Котяном. Коты не особо разборчивы в людях, как и собаки, особенно те, которые прибиваются к группе детей и общаются с ними как бы на равных.

– Привет, – не особо охотно поздоровался Кирилл, оборачиваясь и протягивая руку. Он не сказал «здорово», что важно.

– Кто понял жизнь, тот не спешит. Постой со мной минутку, скажу тебе кой-чего, – сказал сосед и медленно-медленно плюнул на тлеющую часть дешёвой сигареты наполненной резаной бумагой пропитанной селитрой, бросил окурок на заплёванную плитку с трещинами, задавил его чёрным ботиночком и размазал отвратную чёрную жижу. Затем аккуратно отпнул остатки в груду таких же мятых несчастных бычков, прямо в захиревшую клумбу.

Они пожали друг другу руки, как римляне, энергично. Отчего Кирилл покривил лицо. Очевидно, что оба друг друга недолюбливали, как и многие соседи, но соблюдали этикет и помогали друг другу. Соседи зачастую заядлые враги, особенно если у одного из них жизнь просрана больше, чем у другого. Если просрана у обоих в равной степени – они скорее собутыльники, что не лучше.

– Ну, стою.

Мужик вдруг обнаружил грязь на рукаве, в области предплечья, плюнул на него и стал размазывать другой рукой, этим же местом. Грязь, вроде как, оттёр.

– Всё живешь с мамой, – съязвил сосед.

– Да уж, великая трагедия.

В голове Кирилла уже заиграла музыкальная композиция из вестерна и он представил, как ангел греха сидит на правом его плече и что-то шепчет, а на левом дьявол, но он ни к чему. Он относительно хороший человек, какой-нибудь подонок из прошлого, который носит револьверы в штанах направив дуло на член ради сексуального возбуждения, чем очень гордится, – пристрелил бы на месте такого соседа из своего верного кольта сорок пятого калибра третьей модели ещё с рычагом-шомполом для заряжания, для вдавливания пули в камору барабана, украшенного гравировкой сцены боя рейнджеров с индейцами…

– Найди себе уже подругу по душе и остепенись. Ты уже вон какой лоб! Аж выше меня.

– Жениться, значит обосраться, когда срать не хочется.

– Не успеешь оглянуться… Что ты, блять, сказал?..

– Да я прикалываюсь, – сказал Кирилл. – Ты, кажется, начал давать мне философское наставление о котором я тебя не просил?

– Что ты этим хотел сказать?

– Что хотел, то и сказал. Никому твои наставления не нужны. Вот что. Посмотри на себя в зеркало.

– Не, в натуре, почему девок не щупаешь?

– Не вижу разницы под чьей юбкой прятаться: под материнской или под юбкой случайной женщины. Разве что под юбкой с молоденькими ножками можно приятно поработать языком.

– А за такие слова знаешь, что на зоне бывает?

– Не имею опыта. Ты, я смотрю, знаешь, не понаслышке.

– Опускают за такие разговоры и загоняют под шконку. А тебе всё шутки шутить… Ей-богу, как маленький ребёнок. Это серьёзные вещи. Когда повзрослеешь уже?

– Тебя так волнует моё повзросление?

– Смотрю, ты пизды давно не получал, – огрызнулся сосед Серёга и закурил новую сигаретку от внезапного волнения.

– Не дают мне, цветы не дарю, не безработный наркоман, да и не столь я крут, как ты. Подожду пока, вдруг, богатая женщина решит взять меня в сексуальное рабство, – сказал Кирилл, с трудом сдержал смешок и добавил: – Что закурил то? Если ты такой нервный займись сексом. Ты же женат на женщине с идеально ровной чёлкой.

– Да ну тебя нахуй…

– И тебя.

– Делами нужно доказывать свой правоту, а не словесно.

– Дела – это лишь внешние признаки.

– Я отсыпаться… Устал, после смены… не до тебя сейчас. До встречи, сосед.

– Пока. Ещё свидимся.

Они снова, идентично пожали друг другу руки.

Фундаментально недовольный сосед прощально махнул рукой и растворился во тьме с вечно перегоревшей лампочкой Ильича; за дверью обклеенной мошенническими объявлениями с номерами телефонов для отрывания содержащих разного рода предложения, в основном по ремонту компьютеров и оказания услуг мужиков, которые за огромные деньги чистят компьютерную систему от вирусов.

Кирилл не спеша, как ему свойственно в значимых вещах, в задумчивости, поковылял на работу. Завернув за угол он стал нюхать собственные пальцы, с отвращением. Руку в карман он больше не убирал, дабы рука проветрилась осенним сухим ветерком от налипших остатков соседа. От одежды тоже уже воняло куревом. Возможно не удалось подбирать едкие слова ловчее именно из-за запаха, таков заключительный вывод.

Архетипический сосед доносящий мнение своей жены и не имеющий собственного голоса, наоборот, после ночной смены на тепловой электростанции отправился домой отсыпаться, у него начался отсыпной. Работает он в ночные смены примерно месяц, но хронический недосып уже отразился на внешней опрятности одежды, лица и здоровья в целом, что явно сказывается на его маленькой пропаганде архаичной системы ценностей не в лучшую сторону. Люди на войне так не стареют, как из-за ночных смен. Живот его за последнее время заметно округлился вместе с мужскими гинекомастическими сиськами. Ещё одна мёртвая душа, а ему ещё нет даже сорока лет отроду. Таким уже даже не до приятных разговоров на лавочке без выкрутасов, таким нужно унижать других. Для таких день без курева худший день в жизни. Возможно жена всему виной, а не работа, и такое бывает… но, как правило, причина кроется в комплексе причин. Казалось бы: наконец состарился и живёшь в крутом обличии, но не тут-то было…

Никчёмный герой же постепенно отдаляясь от мест моральной уязвимости уже успел перейти на соседнюю улицу, затем перешёл дорогу по ржавому синему виадуку над «казанкой», где снова перебежал дорогу, к кинотеатру «Русь», для лучшего обзора архитектуры и тем самым уже оказался на самой главной улице названной в честь сорокалетия великой октябрьской социалистической революции.

Чем дальше от матери, тем сильнее человек.

Он наконец опустошил сознание от продолжения спора с соседом в своей странной голове и просто переставлял ноги и смотрел на всё придумывая описание всему существенному: то на осенние кроны тополей с выкрашенными в белый цвет стволами, от мхов, уходящих далеко наперёд за пределы видимости, на рябины с берёзами во дворах, если вращать голову на перекрёстках и между домов, мельком глянул на несчастный одинокий памятник протягивающий руку в пустоту; то на шиферные крыши со ржавыми кривыми антеннами, более-менее приличных четырёхэтажных и пятиэтажных жилых домов с одной стороны улицы, с чердаками населёнными голубями сызнова расплодившимися после девяностых годов, но которых продолжали поедать, ведь они вкусные, особенно элеваторные, единственных жилых домов в городе с балюстрадами и прочими декоративными элементами архитектуры вроде лепнины и кованых решёток на окнах и балконах, к тому же стены некоторых украшались его личным вкладом в его скромное искусство цветущее в тайне, но квартиры нижних этажей скупили торгаши и открыли комиссионки, клубы с игровыми автоматами и прочим барахлом, всё обвешав уродскими, уже потускневшими на солнце вывесками; то смотрел на провисшие провода исчиркавшие синее небо над большой дорогой и вдоль неё и проходящие сквозь ветви высоченных тополей, уже небезопасных для мирной городской жизни. Громоздкие ветви то и дело во время порыва ветра ломались и рвали провода, но на данный момент погода не бушует в наглую. В кривых ветвях обнажились гнёзда надёжно скрываемые в тёплые времена года. В холодное же жильцы временно переселяются на юга, в отличие от человеческого населения, которое юга давно не посещает. У большинства из них нет денег, да и настроения, а многие жаждущие водной среды довольствуются рыбалкой или браконьерством с сетями или электроудочками на Волге.

Тополя по всему городу высадили сразу после строительства завода. Считается, что могучие деревья впитывают рассеянные нечистоты и тяжелые металлы от выбросов содержащиеся в воздухе и тем самым очищают проклятый уголок планеты. Вдобавок впитывают выхлопные газы тарахтящих автомобилей: как отечественного производства, так и зарубежного, даже ментовских не западло.

В небольших городах, особенно на площадях или главных улицах невозможно не повстречаться с кем-то знакомым бредущим по своим делам, даже в самый разгар рабочего дня, не все работают по единому графику. Для общения здесь достаточно выйти на улицу.

И так, среди разрозненных, недовольных людских потоков, столпотворений на ржавых автобусных остановках с выбитыми оргстёклами, бабок продающих семечки, в которых по слухам они греют старые венистые ноги с прожилками и скопищ бранящихся друг с другом школьников с вонючими рюкзаками, дымящимися сигаретами и откупоренными пивными банками возле ларьков Кирилл случайно пресёкся взглядом со знакомым, с которым они вместе учились в одно время, но в разных группах. Сперва оба сделали вид, что не замечают друг друга, но, вдруг, стодвадцатикилограммовый механик в кроссовках с тремя полосами сбоку, в спортивной куртке и широких джинсах сверкнул хищным взглядом, повёл острой бровью и окликнул Кирилла, когда тот уже ускоряя ход проходил мимо него и отворачивал голову, затем протянул огромную руку приветствия:

– О! Кирюх, здарова. Ты что ль? Не узнал.

– Да нет, узнал, – обернулся и ответил Кирилл, и добродушно протянул руку в ответ. – Я, что ль.

Ценная рука его потонула в огромном мягком ручном обхвате Антона, как самолёт в облаке. Кирилл не низок, выше среднего роста, но встретившийся знакомый аж выше на голову его, а значит пробовавший себя и судя по запаху кислого пота увлекающийся баскетболом до сих пор, или уже другим видом спорта. Но наркотики и беспризорность взяли верх над спортивным успехом с неизбежной инвалидностью.

– Ты сейчас где? – басовито спросил он.

Кирилл поозирался по сторонам и ответил:

– Здесь.

Он знал, что к чему, но не смог сдержаться и едко ответить отрепетированно.

– Хех, всё там же работаешь?

– Пока да.

– Хуле без книги?

Кирилл дёрнулся, ощупал задние карманы джинсов и понял, что забыл книгу дома. Это его немного огорчило, он рассчитывал почитать в лесу, пока погода позволяет столь дивную и бесплатную жизненную радость.

– Странное настроение с утра. Забыл, отвлёкся, – ответил он вспоминая злую чёрную птицу.

Несколько похожих птиц восседали на ветвях, вдоль дороги и следили за разговором не понимая слов, но, считывая интонацию. Как говорят: «Они всё понимают».

– А что читаешь сейчас? – спросил Антон разглядывая заскрипевший пыхтящий пазик приближающийся к остановке.

Такой пазик сбивает человека насмерть, а если не сбивает, он пережёвывает человека внутри себя другими бедными людьми.

Скрипнули двери. Люди стали забиваться внутрь адской печи. Без общественного транспорта нет городской жизни, есть лишь сословия…

– «Земляничную поляну». В смысле, прямо сейчас ничего, а так… ну ты понял потерянный прикол… ты же отличник с феноменальной памятью.

«Зубы заговаривает, жирный гандон», – отвечая думал Кирилл.

– Эй, наркоманы, не мешайте движению, могу сглазить, – исподлобья рявкнула горбатая бабка с клюкой, появившаяся из ниоткуда и ковыляющая к автобусу. – Уйдите с дороги.

Голова бабки была маленькая, видим, сдавлена платком.

– Ладно бабусь, извиняй, – вежливо сказал ей Антон дрожащим голосом и затем обратился к Кириллу: – Пойдём, присядем на лавочку.

Бабка исчезла в выхлопных газах вместе со своей старостью.

Антон с Кириллом, отошли к кустам, опрокинутым урнам и оплёванным лавкам. Расшугали воробьёв, но не присели. Краску прямо на их глазах разъедали птичьи экскременты.

– Посоветуй мне что-нибудь, – сказал Антон и безмятежно соскрёб собачье говно с подошвы об облупившуюся деревянную сидушку лавки.

– Тихого дона прочти.