– Ты же его на первом курсе читал…

– Вижу, на тебя это неизгладимое впечатление произвело.

– А что-нибудь не из школьной программы?

– Так ты из школьной всё прочёл?

– Не всё, но уже поздно, нужно идти дальше по жизни… как бы…

Кирилл дал слабину, раздосадовано вздохнул и произнёс никому не нужную вразумительную речь:

– Никогда не поздно. Часто замечаю, что люди, которые в детстве читали столь знаковые произведения по наитию сейчас уже ничего совсем не читают, как ты, или одни лишь модные романы, как проститутки, а я вот читал в ранние годы исключительно то, от чего меня пёрло. Ну а теперь, потихоньку, до русской классики и дорос, наверное. Забиваю дыры в образовании. «Земляничную поляну» читаю лишь по одной причине. Мне дочь автора с недюжей фантазией книгу подарила, аж с именным автографом, даже свой оставила. Она мой клиент, так сказать, заказывала мемориальную доску своему отцу, а отец её ныне покойный сын Ивана Сакурова, того самого, который великий учёный по всем фронтам, типа нашего Фауста.

– Дай мне номер своей мобилы, – сказал Антон, достал свой кнопочный сотовый телефон и приготовился жать сосисочными пальцами на стёртые кнопки.

Его обкусанные ногти оказались неестественно широки и коротки вместе.

– У меня нет мобилы.

– Как?! – неслыханно удивился он.

– А вот так, чтоб никто не звонил зазря.

– У тебя есть сколько-нибудь денег с собой? Мне срочно надо. Отдам, бабулей клянусь.

– Так и знал, блять, что зубы заговариваешь… Не дам. Хочу избавиться от тебя забесплатно.

– Худой ты стал… и жадный, – ответил Антон и пошёл своей дорогой, раздосадовано, но лишь оттого, что рискнул и не сел в вонючий автобус.

– Я всегда был худой, а деньги мне нужней, – вспылил ему в жирную спину Кирилл.

Он хотел было плюнуть потному толстяку вслед, но сдержался. Он захотел присесть на дорожку, но услышав сладковатый запашок изменил решение и побрёл дальше по своим делам, уже ускоренно, разгоняя кровь по сосудам после бессмысленной остановки с бесполезным разговором.

В дальнейшем неприметно и незаметно, в собственных мыслях о великом и промелькнула оставшаяся часть пути до работы. Большая дорога после вечного огня и бульвара мира расширялась и расширялась, пока не расширилась раза в три или четыре. Тополя поредели, стали встречаться хвойные.

В районе хрущёвок пришлось свернуть с растрескавшегося асфальта с заваленными мусором и камнями ямами большой дороги на просёлочную, точнее на тропу пыли и засохшей грязи в сторону городского водоканала. Что такое водоканал он не знал, но чтобы это ни было, очевидно, что что-то очень важное для жизни города и создающее рабочие места и выдающее повседневные спецовки многим жителям. Не доходя до водоканала он снова свернул, к гаражам.

Отбиваться от владельцев гаражей, так и от бродячих псов не пришлось, как и подкармливать их, а о прикорме он не позаботился. Псы вообще не встретились. Когда он только устроился и после первой стрессовой встречи с собачьей свадьбой со склещиванием он стал носить с собой толкушку для пюре, которую сам смастерил на уроке труда ещё в младших классах школы. Но, в последнее время он их кормил сосисками или ливерной колбасой купленной по пути, в ларьке, как бы налаживая контакт со зверем на понятном собаке языке, но недавно где-то неподалёку псы разорвали девушку, она была молода и красива, успела позвонить матери пока псы рвали на ней одежду вместе с нежной плотью, оттого он счёл псов недостойными вкусной колбасы, и сытыми. Возможно всех уже перестреляли и в каждого пришлось всадить не менее дюжины пуль, если это те самые псы, да если и не те самые – это стоило сделать ещё очень давно, но всё, как принято, делается лишь в ответ на что-то ужасное…

Уже за гаражным кооперативом, за высоченным, рифлёным, тонким стальным забором поросшим у основания высокой травой, ныне пересохшей; за огромными стальными воротами для грузовых автомобилей, раскрытыми нараспашку и подпёртыми грязными белыми кирпичами от ветра, – раздавались звуки работающих самых разных инструментов всех возможных разновидностей. Со всех возможных сторон где-то что-то да грохочет, где-то что-то жужжит и кто-то орёт как сумасшедший на менее опытного работника или когда конечный результат не соответствует ожиданию и тяжёлый предмет соприкасается под воздействием гравитации с незащищённой частью тела рабочего. Тяжёлая работа на производстве кипит.

На самой территории, сразу за воротами, возле ржавой газели с пыльным тентом матерятся грузчики. Один, самый молодой, после того, как ему на ногу упало нечто тяжёлое выкрикнул с дефектом речи, тем самым, который появляется при выбитых передних зубах:

– А мы не застрахованы!

Все его однотипные собратья заржали, должно быть, было смешно, им точно было. С Кириллом они не поздоровались, как и он с ними, когда проходил мимо.

– Ага, начальство нас не страхует, – добавил другой, тот что постарше и зыркнул на проходящее мимо ничтожество.

Третий, самый старший и мудрый, с корточек рассказывал историю:

– Смотрел вчера телек, вот, как-то решили провести эксперимент: пригласили спортсменов и грузчиков дабы удостовериться, кто занесёт мебель на седьмой этаж быстрее.

– Ну и?

– Грузчики победили, ясен пень, – гордо сообщил рассказчик и затянул горький дым из тлеющей мятой сигареты без фильтра.

– Опыта больше.

– Дэ, кэждому своё.

– Так точно.

Чуть далее, перед огромным ангаром стоит плотное облако пыли. Это скульптор выпиливает циркулярной пилой ангела из куска мрамора в самом что ни на есть прямом смысле великого образа. Работает член союза художников в круглых очках, но без респиратора, а в перерывах весь белый с головы до пят покуривает папироску в сторонке и оценивает собственное дитя созданное умом и руками, а не маленьким, сморщенным пенисом. Истинный творец. Благородный мастер своего дела.

Кирилл, не поморщившись, по деревянным мосткам проник в пыль не мешая значимому процессу, которому ничто не могло помешать, даже власть, и прошёл в мрачный ангар изнутри заставленный голыми мраморными плитами вдоль стен. Каждая плита отполирована до глянцевого блеска с лицевой стороны, некоторые шершавы и неотёсанны с тыльной, некоторым так нравится. В противоположной стороне от ворот, перед другими воротами, вечно запертыми, своего рода мастерская выложенная из громоздких бетонных блоков, со своей крышей под крышей ангара. В неё тоже упирается ряд отполированных монолитов, каждый из которых на сером фоне выглядит как портал в мир теней. Именно от них лучше всего отражается свет проходящий через ворота на другом конце.

Внутри мастерская разделена стеной на две зоны, на большую рабочую и на каморку отделённую от рабочей зоны плотной занавеской, где можно переодеться в синий рабочий мужской халат, посмотреть на себя красавца в грязное зеркало и попить чайку из гранёного стакана вместе с коллегой, в перерыве, разумеется.

Этим сакральным таинством как раз и занят был местный усатый художник Виталий с сухими лицом, проработавший в данной мастерской уже более двадцати лет.

По щелчку пластмассового чайника в тайную каморку из-за занавески проник Кирилл. На пожелтевшей от времени пластмассе с задержкой погасла круглая красная лампочка-глаз, всевидящее око.

– Чифирьнём? – улыбаясь из-под усов спросил Виталий вошедшего.

– Можно, – не отказался Кирилл о чём тут же пожалел, он немного заботился о здоровье стоическими принципами.

Они привычно пожали руки.

Виталий небрежно бросил мятый чайный пакетик в белую кружку с отколотой ручкой на исписанном синей шариковой ручкой сканворде. Изнутри кружка обрамлена коричневыми кольцевидными разводами въевшимися в структуру эмали. Следом бросил два кубика сахара из красной коробочки в кружку с уже торчащей нитью и танцующей жёлтой квадратной бумажкой, и залил всё кипятком с плоскими кусками накипи из чайника.

– Угощайся, я конфетки принёс, – Виталий кивнул на стол, присел на табуретку, сгорбился и приступил к незавидной трапезе.

Он с усилием откусил старую конфету. С глухим щелчком.

– Нет, спасибо, чай и так сладкий, без грохотулек, – отказался Кирилл, снял свою любимую зелёную куртку, повесил на гвоздь вбитый в цемент между блоками и облачился в синий халат не подпоясываясь. – Новенький так больше и не приходил?

– Ему, видимо, понравилось, что в любое время можно работать, вот он и не приходил больше, – улыбнулся сквозь усы Виталий и откусил жёсткую коричневую конфету снова.

На этот раз, кажется, хрустнула челюсть.

О состоянии зубов он не заботился, они и так железные.

Кирилл налил себе, поставил чайник, взял свою кружку за верх, поднёс к губам, подул на поверхность жижи и с непристойным звуком отхлебнул слабого чаю. Достал старый пакетик за ниточку и бросил в урну со вдетым чёрным целлофановым пакетом.

Виталий спросил:

– Продолжишь сегодня бабуську?

– Жизнь одна и хотелось бы добиться чего-то. Должен же я в конце-то концов оставить хотя бы один шедевр после себя, а пока бабку не заберут работа не окончена; нельзя закончить работу, можно лишь перестать над ней работать. Вы сами так меня учили, – красноречиво ответил Кирилл попивая свой традиционный напиток. – Ну, если будут безморщинные дети или бомжи, подкалымлю на брекеты. Даже Мисима бульварные романы для мамочек писал.

– Шедевр? Ну ты дал, хотя, у тебя и Сакуров на десяточку из десяти прошёл…

– Десять из десяти, но, – это не шедевр! – юморно ответил Кирилл и поставил кружку на стол, дабы значимо поднять указательный палец.

– Ну, пожалуй, соглашусь. Насколько помню: объём получился, вырисовывается стиль, – это чувствуется, правда, видно, что анатомию ты не знаешь, – он отхлебнул, – но, талант на лицо, как ни крути. Не поспоришь.

– Я же не виноват, что в художке мне сказали: «У тебя нет врождённого чувства композиции, пошёл нахер отсюда». Сказали шестилетнему мне и на учёбу не взяли. Даже не попытались сделать из меня великого творца.

– Понимаю твой протест. Меня подобным образом не взяли в музыкалку, сказали, что нет музыкального слуха и чувства ритма, вот я и поступил в училище на гравёра-ювелира.

Виталий встал, задвинул табуретку под стол, со скрипом, выбросил фантики в урну и ещё добавил:

– Давай немного поработаем, для праведности, но без фанатизма.

Они прошли в мастерскую и плотно подбили занавеску при помощи неотёсанных досок.

– Покажи что ль бабуську простому ремесленнику.

Виталий достал из нагрудного кармана фартука очки в огромной коммунистической оправе и надел на горбатый нос. Включил выключатель на стене. Люминесцентные лампы заморгали, как в морге. Взволнованный ученик снял свои очки, их стёкла уже запылённые, и протёр тряпочкой, которую всегда держал при себе в заднем кармане. Очки Виталия сыграли роль заразительного зевка.

Свет не зажёгся.

– Видимо, трансформатор барахлит, – сказал Виталий.

– Стартер, скорее… Достану его, пусть будет темно, и моргать не будет. Здесь и должно быть темно.

– Не отвлекайся по мелочам. Мы художники.

– Если скажете, что говно, мне придётся уволиться и повеситься.

– Главный заходил перед тобой, сказал, что планирует в этом году или в следующем заказать принтер. Предложил мне остаться при принтере, корректировщиком. Про тебя ничего не говорил. Сам его спросишь, – сказал Виталий и после паузы добавил: – Ах! Просил передать, что детей сегодня нет, как и бомжей. Извини, что сразу не передал.

– Плакали мои брекеты.

– Зубы не самое важное в жизни. Съезди лучше в Абхазию.

– Да уж, Абхазия куда важнее. Но, я там был.

Они стали дожидаться хорошего освещения, как простолюдины, когда отключают свет, когда ждут, когда кто-то что-то предпримет.

– Сраная наука! Извините за мой французский, разволновался, – сказал постепенно раздосадованный новостью Кирилл. – Роботы каждую несостоявшуюся личность погубят, прогресс ускорится и искусство возложат на образованных прикладными навыками детей, которым сказать о жизни нечего.

– Когда изобрели фотографию живопись никуда не делась. Изобрели кино, никуда не делся театр. Уверен, что и нам, гравёрам, местечко найдётся в этом мире, ну, мне, уже вроде нашлось… Человека невозможно заменить. Возможно придётся работать юристом или экономистом, а в свободное время заниматься искусством. Но ты пока молод и собираешься стать красивым. Выровняешь зубы и найдёшь себе богатую покровительницу.

– Успокаивает лишь то, что не придётся фильтрующие усы отращивать.

– Всё так и мигает. Ладно, показывай так. Не ослепнем, ну а если и ослепнем, скажем, что все наши работы были сделаны вслепую и впитаем умиления простых смертных.

– Не, не хочу быть счастливым.

Загадочная, как пустой гроб, продолговатая мастерская по периметру вдоль каждой из четырёх стен заставлена чёрными мраморными могильными плитами ожидающими щекотки стальной иглой или пучком игл и затем свои последние пути на кладбища за городом в пыльной газели, не без безудержной тряски, от которой пока спасают лишь доски да картон. На некоторых уже выгравированные портреты почивших удостоились оценочных суждений и слегка выкрашены в белый. На некоторых уже красуются не только портреты, но и кресты, имена, даже точные даты рождения и смерти, без точного времени; на некоторых выгравированы эпитафии, в основном библейские или банальные, из бесплатных газет, которые кто-то рудиментарно подкладывает в железные почтовые ящики. Некоторые плиты гладкие и пустые и ждут своих мёртвых. На парочке изображены мохнатые домашние любимцы, в основном большие собаки, такое не редкость, а вот коты редкость, коты уходят сами и неизвестно куда, некоторые люди уважают такой выбор. Возле прохода в каморку громоздится стопка самодельных пустых мольбертов для изготовления тонких мемориальных табличек для важных персон выделенных из толпы историческими событиями и вкладами в ту или иную деятельность. Зачастую лишь в этом вся благодарность. Некоторые монолиты с табуретками рядом и возле розеток, такие прибывают в рабочем процессе, они обычно покрыты простынями, пока над ними не колдуют синие халаты, дабы родственники клиентов, иногда оценивающе-заходящие, не могли наблюдать жуткие эскизы таращащиеся гладкими чёрными бельмами, как византийские иконы в старину, да и с недавних пор.