Пролог

Сухой осенний день в мало значащем для истории, но значащем абсолютно всё для большинства населения живущего одним днём здесь и сейчас. Семён Летопроводец бабье лето наводит. Тёплая осень к долгой зиме…

Пустой кусок резины кажущийся лишь ребёнку прекрасным лаская непривередливый слух звенит отскакивая от растрескавшейся поверхности асфальта заметённой сухой грязью удобренной сигаретными бычками и поверхностно усеянной жёлтыми и красными хрустящими листьями под купленными на местном рынке дешманскими кедами, которые скоротечно сшиты на китайских подпольных швейных фабриках, равно как и всё остальное облачение большинства. Мяч неохотно передаётся из одних мозолистых лап в другие, уже с обкусанными ногтями и символами эпохи – заусенцами. Мяч то и дело грубо выхватывается и после дальнего броска бьётся о ржавое пружинящее кольцо без сетки и время от времени даже в него пролетает, насквозь, навылет, под вопли картавой радости или победный жест: поднятый к облакам сжатый кулак или имитацию полового акта с кривым ртом товарища с заячьей губой воображаемым фаллосом непревзойдённой, даже известным порноактёром, длины.

Они не дети, которые помогут упавшему с дерева майскому жуку перевернуться на милые лохматые лапки; они дети, которые обольют жука бензином и подожгут, как буддистского монаха в позе лотоса.

Картавили или шепелявили многие, особенно после случая изнасилования логопедом ребёнка в интернате возле автостанции, неподалёку, здесь всё неподалёку. Родители логопедов в городе с тех пор не признавали, будто все логопеды отъявленные педофилы. Профессия вымерла.

Вдобавок практически у каждого в городе кривые зубы, как считается, что благодаря градообразующему предприятию в пяти километрах к юго-западу от города, в низине, и отсутствию приличной стоматологической клиники, для того, чтобы взять талон в которую не нужно занимать очередь в шесть часов утра, а то и раньше, и то ради садистской пытки со слабым наркозом и без наркоза вовсе для героинового наркомана. Помимо кривизны, зубы у всех жёлтые. Эмаль – это самая прочная часть организма не перевариваемая могучим желудком свиньи. Старательно, из года в год люди здесь не осознавая наносимого вреда стирают драгоценное покрытие неправильно подобранной жёсткостью щетины зубной щётки. А когда становится слишком поздно они принимают судьбу и винят министерство здравоохранения. Говорят обычно: «Медицина в стране скатилась». И так во всём.

…Кольцо на площадке всего одно, а не как положено для нормальной игры с правилами. Второго нет, есть лишь бессмысленный ржавый стальной щит на громоздком стальном каркасе сваренном из ржавых труб с помойки. Нет и половины самой баскетбольной площадки. Одна часть заросла травой и кустами и выглядит так, словно человечество либо занялось великим переселением из данной местности, либо уже полностью разложилось вместе с одеждой, или на ненужную половину выпали радиоактивные осадки после взрыва атомной электростанции. И никто ничего не восстановит. Так будет всегда, пока природа не возьмёт верх над асфальтом, окурками, целлофаном и алюминиевыми банками из-под дешёвого пивного напитка или отвёртки, то есть водки с апельсиновым соком.

На первый взгляд не ясно, что уродливее: потёртое изображение негра на зелёном мяче, груда ранцев, каждый из которых набит прелыми разрисованными учебниками из прошлого столетия и потной вонючей сменкой, домишки в округе, похабно исписанный теплопункт с многочисленными тёмными очертаниями ликов святых, жуткое общежитие почти примыкающее к площадке, расписная веранда детского садика неподалёку, «Петропавловская крепость», или играющие в мяч подростки. Люди уродливее, хоть они и не виноваты, но они самые временные из всего гнетущего трезвый ум в ближайших окрестностях.

Построенные пленными национал-социалистами, возможно, шлакоблочные бараки с убогими квартирками окружающие площадку по периметру с двух сторон покрыты жёлтой облупляющейся и трескающейся прямо на глазах штукатуркой, напоминающей колоритом окрестности Неаполя или городок Корлеоне на Сицилии, но в окнах отчётливо видны ковры на стенах, которые в темноте, светятся силуэтом лежащего в гробу Мао Цзэдуна, по слухам, и абажуры неустойчивых напольных торшеров подло выдающих время и место. Свет всегда жёлтый, сажающий зрение даже без книг. Если форточка открыта на проветривание слышится ругань, в основном – это мать орёт на ребёнка не делающего уроки, чуть реже жена на безработного мужа пустившего корни в худой протёртый до пружин диван в недрах которого уже давно свои биоритмы. Полы деревянные, скрипучие, для удобства размножения мышей, крыс и орд усатых тараканов совсем крошечных и гадких рыжих разновидностей. С мышами ещё кое-как справляются коты, с насекомыми не справляется ни дихлофос, ни белый карандаш, но идёт вечное противостояние, как вечная война двух миров, империй или идеологий. Крыши покрыты старым шифером, от времени свалившиеся куски которого прикольно бросать в костёр. Во время дождя крыши текут звенящими струйками прямиком в пластмассовые никчёмные вёдра.

Конечно, куда хуже дела обстоят в подвалах и подъездах «инсул», но хуже всего в регионе – в общежитии, в самом центре города, треть квартир которого у четырёхэтажного здания с тремя подъездами давно выгорели, вместе с жильцами. Окна прочного строения из кирпича всегда открыты, точнее стёкла выдавлены телами или разбиты. Слышится вечный звон гранёных стаканов, треск бьющихся бутылок, ругань, ор, детский плачь, собачий лай, побои или всё это вместе и в любое время дня и ночи. Тополя возле общаги и кусты под окнами обвешаны мусорными пакетами, фантиками, обёртками и презервативами, уныло использованными без красоты соития молодых тел; тополя будто украшены в преддверии праздника, хотя из-за огромного количества детей неясно откуда берутся гандоны в оптовых количествах и для чего. Насекомые и грызуны здесь давно свои. Поколения тараканов живущих в ламповых телевизорах и магнитофонах давно белые или прозрачные, так как никогда не выходили на дневной свет из своих безопасных пещерок. Они словно древние люди в шкурах и с палками, но подбирающие пещеру не с эстетически значащими соображениями с прекрасными видами неподалёку, а строго наоборот, поэтому у них нет будущего, да оно им и ни к чему, они будут жить до убийства всего живого дарующего жизнь солнцем или другим убийственным катаклизмом, например пресловутым ядерным.

«Петропавловской крепостью» когда-то давно прозвали корпус второй школы с классом со станками для уроков чёрного труда. Учителя по трудам звали Петровичем, именно поэтому крепость Петропавловская. Все, кто это придумал и сам Петрович давно мертвы, а шутка пока жива, словно старое название магазина.

Сквозь неблагополучное великолепие дворов, не спеша, вальяжной походкой бредёт после ненормированной работы и долгой прогулки по лесу за городом с обязательным чтением книги на скамье под кривой сосной – местная достопримечательность: русый молодой человек в очках маскирующих псевдоинтеллигентностью ранние мешки под глазами и бандитскую рожу неприметного вида. Молодой человек двадцати с лишним лет отроду в заношенных джинсах и драных естественным образом, чёрных потёртых кедах грязного типа со звездой на боку каждой и в зелёной демисезонной курточке с погонами и карманами не только по бокам, для рук, но и на груди, для чего-то важного и для выдающегося и модного после появления видиков стиля. Куртка купленная в комиссионке, как и остальное, бегло придаёт вид военного или революционера даже такому очкарику со здоровой худобой не свойственной солдату умудрившемуся нарастить мясо на лице медленными углеводами. Дитя поляны, родившееся в роддоме на территории старой городской больницы, поликлиники и морга совсем недалеко от общаги; на территории начала по залёту и обязательного вскрытия в преддверии вечного печального конца в холодной могильной глине за городом на старом кладбище.

Осенняя провинциальная готика радовала наверное лишь его одного, как нечто дореволюционное, в чём-то даже пушкинское, столичное и имперское вместе, о чём говорит торчащая из заднего кармана джинсов неугодная для общественности историческая поэма сомнительного содержания, в мягкой дешёвой обложке с белыми бумажными трещинами поперёк.

Услыхав исковерканное уличным сленгом собственное имя сквозь бессмысленный ор рябящей стаи и звон резины, точнее имя человека, которое носит и он сам – он непроизвольно стал соотносить судьбы: свою и подростка с его именем, играющим в мяч с беснующимися пацанами, как и положено в их возрасте, сравнивать и искать общее и противоречия сущностей и собственных мыслей вместе. Как нетрудно догадаться, человек этот творческий и зовут его Кирилл, чей художественный талант даёт понимание чрезмерно многого.

Чтобы никто до него не докопался он для маскировки не притворился алкашом или наркоманом для гармоничного слияния со двором, а вынул из кармана книжку, что работает не хуже и присел на единственную уцелевшую облупившуюся некогда зелёную лавочку для запасных игроков или для зрителей и подруг баскетболистов, рядом с площадкой, опёрся локтями на колени, как сидя на унитазе и уставил взор строго в роман крепко стиснутый в руках, как ни в чём не бывало, насупил светлые коровьи брови, рывком головы вниз опустил очки ниже на нос и растопырил уши торчащие из засаленных до блеска гранитной пылью волнистых волос средней длины. Время от времени он слюнявил щепотку большого и указательного пальцев вместе, и перелистывал уже зачитанные страницы, одну за другой, туда и обратно.

– Который час? – вдруг спросил толстый пацан другого, того самого Кирилла.

Кирилл ему не отвечал, а стоял рассеянно, на окраине площадки, на углу, наблюдая за шелестом и срывом с ходящих ходуном ветвей тополиных листьев, пока в голову ему, неслучайно, не прилетел уничтожитесь целостности белого собачьего говна. Нельзя терять бдительность. Мяч звякнул о череп с сомнительным содержанием.

Все заржали, как глупые лошади и продолжили скачки без наездников.

– Скажи уже сколько времени, пацан с мобилой. Или ты оглох нахуй? – повторил вопрос толстый татарский пацан, уже в более огрубелой форме. Вырупается.

Агрессивный дебил в трикошках подошёл почти вплотную к носителю благородного греческого имени выпячивая пухлую грудку с приклеенной потом красной майкой, с потрескавшимся номером, как у высокого негра. Сперва кислый запах толстяка остался в стороне, затем опомнился и нагнал источник убойного аромата. Вновь подул ветер и запах пота в рассеянном виде и стандартно сдобренный пылью настиг и затаившегося шпиона с поэмой на лавочке. Тот даже поморщился и заулыбался вспоминая своего убогого соседа сверху.

– Сейчас посмотрю и скажу сколько точно, – рассеяно прокартавил Кирилл, но едва заметно и даже приятно, достал из кармана джинсов мобилу в самодельном клеёнчатом чехле, нажал на кнопку с красной трубкой, прищурился и поднёс устройство поближе к своей малоприятной физиономии.

Когда оранжевым светом загорелся чёрно-белый экран он отбросил движением головы потную светлую прядь с лица, подальше от глаз и произнёс с начитанным видом:

– Так-с. Шестнадцать ноль-ноль, ровно.

– Значит, три часа, так нужно говорить. Так правильнее. Или ты не разбираешься во времени?! Может ты дебил или умственно отсталый?

– Разбираюсь конечно, просто так удобней отвечать.

– И чем же это?! – возмутился потливый толстяк. – Э-э-э?

– Тем, что именно так написано на экране мобилы электронными цифрами. Тебе не понять, твои родители бедные, а твой дед тебе же и отец. А ещё ссышь ты сидя, как баба!

– Тебе пузыря захотелось?

– Сунь свой потный вонючий пузырь Бобику или Тёмику-бомжу. Ты настолько тупой, что даже не понимаешь, что ты самый, что ни на есть – пидор!

Ситуация очевидно сделалась патовой от такой заявы, но остальные продолжали звенеть мячом, ржать, делать пасы и не придавать надвигающемуся махачу значения, пока.

– Ты кого пидором назвал, уёбок? – вспылил толстяк. – Ты вообще в курсе понятий и того, что я тебя замахаю?!

– С чего это ты так решил?.. – озадачился Кирилл, который, очевидно, получал хорошие оценки в школе. – Я о том, что ты меня сильнее.

– Ты Димана замахаешь?

– Не дрался с ним, мы общаемся. Он иначе дерётся, так как занимается тхэквондо, а я самбо, сравнивать такое сложно без практической проверки, да и бессмысленно, спроси моего тренера, он тебя с говном смешает на словах.

Диман, если и был поблизости не встревал и соблюдал нейтралитет продолжая игру, как и остальные. Дипломатия. Мяч звякнул о кольцо, что приостановило разговор. Мимо. Разговор продолжился:

– Ты замялся уже на словах, а Санэс замахает его. А я с Санэсом на равных примерно дерусь и мы старше тебя практически на год, значит больше опыта в уличных драках и в жизни в целом.

– Рус, да отъебись ты от Керила, – вдруг выкрикнул самый высокий, один из двух братьев-близнецов. – Легису скоро домой, давай играть дальше. Я должен обыграть вас всех, включая тебя.

Вожак вытер густой пыльный пот со лба тыльной стороной загорелой после лета ладони, отошёл в сторону, зажал одну ноздрю указательным пальцем и выстрелил соплёй из другой прямо на ригель стального забора перед лавочкой. Сопля провернулся вокруг него и медленно стала стекать одной огромной, нервущейся каплей.

Все обратили на соплю внимание и синхронно одобрительно кивнули.

– Точно, давайте играть. Заебали вы…

– Дай пас!

– Ай, бля…

– А я бы посмотрел махач.

– Да, мне к четырём домой нужно, – сказал мелкий пацан. – Родаки ждут. У нас сегодня гости и мне нужно им показаться, для приличия.

– А ты потом ещё выйдешь? – спросил второй брат-близнец, который более миловидный. – Ну, как поешь и попьёшь чай с тортиком.

– Понятия не имею. Наверное. Конечно, если не зарублюсь в приставку или не врублю «Властелина колец».

– Оставь нам мяч, мы тебе потом его домой занесём, когда доиграем. Заодно накормишь пацанов сладким, раз не отрицаешь наличие тортика.

– Ну конечно, знаю я вас.

– Может лучше у Димана поедим? У него вкусно кормят.

– Может лучше пойдёте нахуй?

– Пацаны! – выкинул толстяк обращаясь ко всем. – Может айда ко мне? Мать манты в мантоварке наварила. Я всех приглашаю.

– Нахуй нам не нужны ваши татарские подгоны.

– Ага, если мы все к вам на манты пойдём мы тогда в жизни ничего не добьёмся.

– Да у твоей матери одна нога короче другой!

– Суки…

Все рассмеялись, включая опущенного толстяка.

Даже шпион прыснул дивясь столь редким подростковым остроумием уровня взрослой столичной интеллигенции. Захлопнул книгу, наслушавшись привстал, пихнул книгу в задний карман, потянулся, и только собравшись повернуться ко всем спиной и удалиться, как внезапный выкрик привлёк его внимание, снова, сперва он даже подумал, что упрёк в его адрес, но, к счастью – это не так.

– Пацаны, гляньте, кажись, возле крепости какой-то мужик дрочит хуй.

– Не вижу, у меня плохое зрение.

– Бля, реально нахуй… и, кажись, прямо на нас…

– Ого, да он кончает!

– Внатуре!

– Это вообще как понимать?

Сперва все, недоумевая, переглянулись, затем синхронно устремили взор в сторону крепости, где действительно оказалось, что в стороне трудового корпуса, в кустах, стоял мужик во всём чёрном и в чёрном капюшоне, как положено извращенцу, с приспущенными на пухлые наполеоновские ляжки штанами и задранной на волосатый белый живот майкой-алкоголичкой. Глядя на детей он выдавливал последние капли из своего мелкого дряблого писюна напоминающего коготь аллигатора или птенца кукушки со сломанной свешенной из гнезда шеей. Наверняка он вдобавок что-то извращённое проговаривал себе под нос.

Толком не обдумывая ситуацию синхронно раздались детские возгласы:

– За ним!..

– Мужик дрочит на нас… Догоним и дадим пизды сраному пидору!

– В атаку… Не позволим ублюдку кончить снова!

– Отпиздим его!

И всей оравой баскетболисты сломя голову понеслись на мужика не думая, сжимая разного рода кулаки до боли в костяшках, бросив все важные дела, даже оставив никчёмные ранцы с учебниками, тетрадями и дневниками с двойками и колами в куче, на сухой траве, в листьях, мигом позабыв дальнейшие планы на жизнь и даже идеальный мяч без грыж.

Таинственный фетишист в панике, резко, как струя бьющего мимо казённого унитаза поноса, отточенным действием натянул штаны на трепыхающийся срам, застегнул пряжку ремня, ширинку оставил нараспашку, её не обязательно застёгивать, и прошмыгнул в проход между общагой и забором детского садика, по левую руку, где играли в песочнице с кошачьим говном совсем маленькие дети.

Вслед, в проход, по натоптанной тропинке, без брусчатки, истерично гогоча до слёз шмыгнули и баскетболисты.

«А ведь они даже не подозревают и возможно никогда не поймут, что произошедшее – лучшее, что с ними случалось когда-либо в жизни и случится», – думал Кирилл наконец удаляясь в сторону главной улицы.

Пройдя вдоль общаги и обогнув уже другой детский садик с разрисованной весёлыми животными верандой он вышел к заросшему, давно не белённому и всеми позабытому, особенно властями, довольно приличному памятнику Чкалову. Не гипсовая халтурная поделка, что удивительно, а настоящий монумент.

Лётчика-испытателя со всех сторон окружали уродские самодельные клумбы из стёртых автомобильных шин вкопанных в землю для эффекта забора, с высаженными: петуниями, фиалками, примулами, гиацинтами и вырезанными из покрышек лебедями, которые своего рода стражи культуры нефтехимиков. Некоторые цветы итого были вырезаны из зелёных пластиковых бутылок и красовались в среде нормальных цветов. Нормальные же цветы уже засохли подобно старухам подсаженным на аптечные лекарства, высадивших цветочки для наведения красоты и повода поорать на детей проходящих мимо.

Чёрный кот копал лапкой под одним пластмассовым, отпугивающим эстетику, цветком, неглубокую ямку, не спеша, ответственно и с задумчивым видом, затем накрыл милое углубление своей дивной кошачьей попкой.

Кирилл, без наивной ностальгии, по наитию, вдруг вспомнил собственную юность ещё с остатками здравомыслия. По пути из школы, в пекарне напротив ненужного памятника он зачастую покупал на припрятанные карманные деньги эклер в целлофановом пакетике и смакуя самое вкусное из доступных изобретений французов шёл домой с тяжёлым, битком набитым грязным ранцем и доедал пирожное стоя уже на виадуке, на самой вершине, глядя сверху на проезжающие под ним автомобили в сторону долины смерти, глядя на плывущие облака, на площадь Ленина, вдали, по правую руку, и кинотеатр, в котором ещё совсем недавно крутили обожаемые им картины про самураев. А он даже не помышлял о величии нетленной классики в те времена. Дети едят медленно, хоть тщательно и не пережёвывают. Но, главное, что эклер был для него своего рода тотемом-проводником в домашний уют с приключенческой книгой в уголке.

Детство закончилось и не вернётся, во вкусном, или прибитом успокоителе для него больше нет надобности. Он просто шёл к себе домой есть и спать, обыкновенным путём и ничего особенного больше не происходило, во взрослом состоянии крайне редко что-то происходит. Эклер он не купил, хоть пекарня никуда не делать и очень уж хотелось вспомнить дивный вкус наяву, так сосало под ложечкой, но от сахара уже не штырило, да и качество продуктов скатилось донельзя.

Для перекуса он нарвал с яркого куста шиповника гость переспелых ягод в очередном убогом подобии райского сада и по пути, не выходя на шумную главную улицу, шелестя сухими листьями тополя под ногами, стал обкусывать их широкими передними зубами, слегка искривлёнными, как у всех, до горстей склизких зёрен, сдувая перво-наперво мелких жучков и счищая пальцами дорожную пыль с каждой ягоды до глянца с чёрными, редкими вкраплениями вызванными болезнями…