И когда он приблизился, я окончательно всё понял. В его руках лежало Оно. Ожерелье Андромеды. Но не просто цепь. Это была река. Река из застывшего света, сплетённого в звенья. Аркты. Камни, в которых заключена сама идея ценности. Каждый из них переливал уникальными оттенками, которых нет в природе и стоил, как мой ZX с полной комплектацией. От одного этого вида, этой сверкающей демонстрации щедрости системы, у меня внутри что-то ёкнуло. Не радость. Не гордость. Что-то другое. Глухая, физическая вибрация абсурда, которая отдалась лёгкой дрожью в ногах, будто гравитация на моей платформе на секунду усомнилась в своих принципах.

И затем он возложил её на меня. Нет, не возложил. Водрузил. Тяжесть была не физической – платформа компенсировала вес. Тяжесть была метафизической. Это была тяжесть общественного договора, отлитая в драгоценную форму. Груз молчаливого соглашения: «Мы тебя купили. Ты теперь наш». Я непроизвольно, чуть согнулся под этим грузом. Это было даже не моя пенсия. Это была пенсия моих детей, гипотетических внуков и возможно в далёком будущем всех остальных, живущих на проценты с этого богатства.

И в этот момент пространство вокруг взорвалось звуком. Но не аплодисментами. Рёвом. Радостным, торжествующим, сметающим все сомнения рёвом одобрения. В этом гуле, в этом вибрационном вареве из голосов и синтезированных фанфар, чётко звучала одна, простая, железная нота. Она не произносилась вслух, но её слышали все, от меня до последнего клерка в самом дальнем секторе вселенной: «Брось. Брось всю эту нелепую, неудобную правду. Замолчи. Стой спокойно на этой вершине, которую мы для тебя построили. Будь красивым, блестящим памятником Нашей Победы. И просто… давай возможность брать с тебя пример. Без вопросов. Без подробностей. Просто пример. Удобный, блестящий и очень, очень дорогой».

И я стоял. Согнувшись под тяжестью ожерелья, которое весила больше, чем вся моя прежняя жизнь. И чувствовал, как тишина внутри меня, та самая, что пришла на смену страху, начинает медленно заполняться новым чувством – ледяным, ясным и абсолютно беспощадным. Чувством цены. Цены, которую только что заплатил за молчание. И я уже начинал понимать, что настоящая битва ещё только начинается. И оружием в ней будут не плазменные кнуты, а вот эта блестящая тяжесть на моих плечах и те слова, которые я ещё не сказал.

Рёв коллективного самоудовлетворения, постепенно стих. Не потому, что эмоции иссякли, а потому, что ритуал требовал паузы для осознания величия момента. В наступившей тишине, густой и липкой, этом сиропе избыточной торжественности, мой пошатнувшийся было под тяжестью арктов сарказм, наконец-то выбрался наружу, отряхнулся и встал в полный рост. «Ну что ж, – сказал он. – Неплохо устроились. Теперь ты не просто памятник. Ты – ювелирное изделие с сертификатом соответствия и гарантией молчания. Но знаешь что? – внутренний голос замер, словно прицениваясь. – Может, это ещё не предел пафоса? Представь, как эффектно будет выглядеть, когда ты с этого пика славы, устремишься вниз, пробив пробив дно на которое тебя уже тянет эта награда. Которую тебе дали чтобы взлететь, а ты используешь, чтобы быстрее рухнуть. Поэтично. Идиотично. Зато самое эпичное шоу за всю историю этого цирка!»

– Меня переполняют чувства, – начал я, глядя на улыбающегося Тирса Мо. Мой голос прозвучал ровно, с правильно подобранной дрожью в голосе, – Но всё-таки, – продолжил я, слегка повысив тон, словно преодолевая ком в горле, – Мне хотелось бы сказать пару слов. От всего сердца.

– Конечно, – произнёс он, и в его усиленном голосе зазвучали нотки отеческой гордости. – Мы все будем очень рады вас услышать.

Он купился. Побыв рядом со мной сколько положено по его статусу, он развернулся и направился к своему сектору, оставив меня одного. Одного в самом центре всеобщего внимания, под тяжестью их награды и с невысказанной правдой, которая клокотала внутри, как плазма в перегретом ядре реактора.

Я сделал шаг вперёд к краю платформы, почувствовав, как холодный металл пульта упирается в ладонь. Аркты на моей шее отозвались тупой, дорогой тяжестью. Я взглянул на эти десять секторов, на эти десять островков самодовольства, и глубоко вдохнул.

«Ну что ж, – подумал я. Мысль была гладкой и острой, как лезвие. – Вы хотели меня услышать? Сейчас вы услышите. Только вряд ли теперь это будут слова благодарности. Скорее… приглашение на ваш собственный, бесславный крах».

Глава 3

Монолог в сияющих оковах или

Как я вещал на вселенную, что все живут в рекламном ролике

Оружие противник должен увидать не раньше, чем ты начал его использовать. Так что я не торопился выкладывать свои главные козыри. Вместо этого я начал с того, что все от меня и ждали. А именно нёс эту обычную, сладковатую, патокообразную чушь с таким искренним, стеклянным взглядом, что даже мой внутренний циник чуть не подавился, ошеломленный масштабами моего лицемерия. Слова текли плавно и пусто, как инструкция по сборке мебели из плоских щитов: «Глубоко тронут… Для меня честь… Неоценимая поддержка Совета… Верю в наше светлое будущее под вашим мудрым руководством…». Я не говорил ничего. Я производил акустический успокоительный сироп. Цель была проста: дать разуму окружающих легальный повод отключиться. Снять контроль. Чтоб в эту образовавшуюся тишину, в эту брешь в их внимании, я и запустил свой настоящий вирус.

Закончив этот ритуальный фарс, я согнулся в поклоне – неглубоком, но достаточно почтительном, чтобы это сочли за смирение, а не насмешку. И снова провалился в гул ликования. Этот звук был похож на шум двигателя, который только что получил нужную шестеренку и с облегчением запустился на холостом ходу. Разгибаясь я уже не мог сдержать кривую улыбку. Я поднял руку вверх, призывая к вниманию. Рёв постепенно стихал как эхо от взрыва.

– Извините, начал я и мой голос, подхваченный усилением, поплыл по этому живому пространству, как одинокий спасательный плот в космосе.– Но я ещё чуть-чуть злоупотреблю вашим вниманием.

Гул никак не хотел прекращаться. Он был похож на инерцию большого, глупого и очень довольного собой животного, которое даже после команды «стоять» ещё несколько секунд несется вперед по инерции, не в силах осознать, что праздник окончен. Я выждал эту волну. Пока не почувствовал спад этого давления.

– Дело в том, – начал я, намеренно растягивая слова, – Что я не был конца откровенен со службой межгалактической разведки.

Я говорил немного растягивая слова, чтоб дать достаточно времени смыслу, чтоб дойти до их затуманенного пафосом сознания. Это помогло. Последнее слово прозвучало уже в тишине. Просто в кристальной тишине. Я набрал полную грудь этого неподвижного воздуха. Отступать на этих ватных ногах было уже некуда.

– Меня пытались завербовать. Лично Фред, глава Ордена. И знаете, чем он меня пытался зацепить? Не деньгами. Не угрозами. Он… старался задеть за самое живое… Например утверждая, что мы все живём внутри одного большого, красивого и очень дорогого… Обмана.

Я оглядел площадь. Полумрак, холодный блеск арктов на моей шее, огромные голограммы членов Совета. Идеальные декорации.

– Итак, – я начинал вживаться в эту новую роль, – Он сказал: ваш «Большой Обман» – это самый крутой голо-парк развлечений. Вы заходите туда, думая, что будете учиться, лечиться и принимать решения. А на самом деле вас просто развлекают, чтобы вы не задавали вопросов. Образование? Это не про знания. Это про выдачу документа – удостоверения, что вы прошли аттракцион и теперь допущены к другим аттракционам под названием «Карьера» и «Космоипотека». Вы не становитесь умнее. Вы становитесь удобнее. Как инструмент, который заточили под нужный болт в машине системы.

Я видел, как у голограммы председателя Тирса Мо дёрнулась бровь, – «Понравилась метафора с болтом, да? Подожди, сейчас будет и про тебя».

– Следующий аттракцион называется Космоэкономика. Как же он работает? – продолжал я, чувствуя, как сарказм возвращается, как старый, проверенный друг. – Да очень просто! Берёте обычную воду. Добавляете к ней сказку про горных эльфов, которые роняют в неё слезинки счастья. И Бам! Цена вырастает в тысячу раз! И теперь вы платите не за воду, друзья. Вы платите за то, чтобы поверить в сказку. За то, чтобы на секунду почувствовать себя не жалким существом, которое просто хочет пить, а избранным, который пьёт слезинки эльфов! Вся экономика построена на продаже этих костылей для самоуважения. И самый дорогой среди них – тот, на котором написан бренд, который все знают. Даже если под этим брендом – просто… воздух. Буквально! Но это воздух пропущенный через фильтры, благословлённые танцами монахинь с Ледяной луны под аккомпанемент поющих кристаллов! И ты платишь! Потому что все платят! И если ты не платишь, то как бы намекаешь, что ты не ценишь… благословлённый воздух? Это же социальное самоубийство! Лучше купить, кивнуть и сделать вид, что чувствуешь разницу.

Внизу, из толпы, кто-то крикнул: «Но ведь надо поддерживать и монахинь! Как поддерживают всех людей искусства!».

Звук был таким искусственным, будто его включили кнопкой «Неодобрение, лёгкое». Но меня это лишь подстегнуло.

– А искусство! О, это же любимый трюк системы! – я даже рассмеялся, – Раньше художник творил, потому что у него внутри что-то взрывалось. Сейчас он пишет, потому что у него внутри сидит арт-дилер и шепчет: «Красный и синий в тренде, добавь больше экзистенциальной тоски, но, только сделай её безопасной! Чтобы у богатого клиента после покупки щемяще-приятно заныло в груди, но ни в коем случае не возникло ненужных вопросов. Вопросы плохо влияют на ликвидность».

Я прошёлся взглядом по толпе внизу, выискивая хоть намёк на понимание.

– Искренность? Да её вывели из моды, как прошлогодний цвет наноплаща! Сейчас главное – упаковка, пиар и умение сделать так, чтобы критики написали: «Это радикально переосмысляет парадигму восприятия пространства-времени», а не «Похоже на технический брак в процессе нанесения полимерного покрытия». Художник сегодня – не творец. Он – стартап. А его произведения – акции, которые надо вовремя продать, пока этот надутый фальшивыми смыслами пузырь не лопнул.

Я удовлетворённо заметил, как голограмма одного из членов Совета, известного коллекционера «революционного искусства», слегка задёргалась. Я попал в цель. В его в инвестпортфель. Самое болезненное место.

– И самое чертовски коварное, что сказал этот босоногий, – я понизил голос почти до шёпота. Но усилители подхватили и разнесли этот шёпот, сделав его леденящим и проникающим, как радиация. – В этом мире каждый из нас – не личность. Мы – лишь инвестиционные портфели. Внутри нас лежат акции: «Внешность», «Образование», «Связи», «Кредитный рейтинг». Мы постоянно работаем над их ростом! Ходим в спортзал и прокачиваем акцию «Тело», ходим на тусовки и покупаем акции «Статус», выкладываем в сеть голограммы и маркетим наш личный бренд. А наши настоящие, живые части – доброта, честность, способность любить или просто молча сидеть и смотреть на звёзды – знаете, как они в этом портфеле называются? «Убыточные активы». Их стараются списать. Скрыть. Потому что они не приносят дивидендов! Они не конвертируются в социальный капитал! Мешают быть эффективным, ликвидным и удобным для продажи товаром!

Тишина стала физически давить. Не просто отсутствием звука, а напряжением, которое висело в воздухе как перед ударом молнии. Аркты на моей шее горели холодным огнём. Это ожерелье было квинтэссенцией всего, о чём я говорил: я был оценён, взвешен, промаркирован и теперь стоял на этой витрине. Но, к счастью, пока не особо плотно прикрученный к полке.

– Фред не предлагал мне сменить сторону. Он предлагал мне… «объявить себя банкротом». Вывести эти «убыточные активы» – свою душу, совесть, эту дурацкую потребность в правде – и просто «перестать играть в эту игру». Стать никем. Чтобы, возможно, наконец-то стать кем-то.

Я перевёл дух. Дыхание сбилось и сердце колотилось где-то в районе горла. Ладони были ледяными и влажными. Я стоял в центре этого немого, холодного цирка, чувствуя себя полным идиотом. И в то же время – на удивление… лёгким. Как будто я только что скинул какую-то невидимую гирю, которую таскал годами.

– Так и что же Вы ему ответили? – уже подплывавший ко мне на платформе Тирс Мо ловко воспользовался возникшей паузой и задал вопрос ощутимо витавший в воздухе.

«Спасибо Тирс. Ты вовремя вывел из пике корабль, штопором несущейся вниз и уже представляющий себя очередным кратером на поверхности».

Я улыбнулся.

– Я ничего не ответил. – я держал паузу и жалел, что в руке нет бокала. В этом месте надо было глотнуть чего-нибудь стоящего. Чтобы растянуть момент. Чтобы заставить их всех чуть подождать.

– За меня ответили плазменные кнуты, – продолжил я, – Превратившие его в пыль. А с пылью я не разговариваю.

Площадь подо мной взорвалась. Не овациями, а победным, животным рёвом. Рёвом толпы, которой только что подали кровавое, но простое и понятное решение сложной моральной дилеммы. Герой не предал! Герой уничтожил злодея! И мне пришлось опять поднять руку, чтоб чуть снять напряжение.

– Агент-Спаситель, – голос Тирса Мо уже не скрывал раздражения и недоумения, – У Вас что-то ещё?!

– Да, и теперь уже самое главное, – я старался, чтоб голос звучал небрежно.

– Похоже вы много что утаили от службы разведки. – в его голосе уже чувствовалось угроза.

Но против моей фирменной «свободы обречённого» – это было как попытка потушить плазменное торнадо силой волевого внушения. Я стоял на краю, и ветер небытия уже свистел у меня за спиной, срывая последние оковы осторожности.

– Да, каюсь. Но в своё оправдание скажу – эта информация исключительно для Межгалактического Совета. Фред, так сказать… на прощание просил передать лично. Его последняя воля, если угодно.

– Тогда мы немедленно переходим в закрытое заседание! – засуетился Тирс Мо и голос его дрогнул, выдав панику. Он похоже уже видел куда летит этот снаряд.

– Не обязательно, – я прервал его резким, рубящим жестом, словно перерубая невидимый канат, на котором держался весь этот фарс. – Фред сказал, что Орден давно и успешно подкупил большинство членов Совета.

Я выпалил это махом, будто нажимая на большую красную кнопку с надписью «Даже не думай!».

Детонатор сработал. Время не просто остановилось – оно рассыпалось на осколки. В образовавшейся безвременной пустоте я успел спокойно выдохнуть и окинуть взглядом оцепеневшую площадь. Я видел искаженные гримасы, открытые рты, застывшие в полу-жесте конечности. Прекрасная, кристаллизованная картина вселенской глупости. А потом…

Прозвучал взрыв.

Весь предыдущий шум, весь гул и рёв, оказался лишь лёгкой разминкой для голосовых связок перед этим звуковым апокалипсисом. Хаос, который не смогла бы поглотить даже и чёрная дыра. Когда первый вал этого цунами чуть схлынул, я поднял руку вверх. Потом приложил палец к губам. И – будто выключил звук.

Все, конечно, понимали, что хуже уже быть не может. Логика кричала об этом. Но рефлекс толпы, её животная суть, ждала продолжения. Ждала финального аккорда, который превратит хаос в новую, пусть и чудовищную, реальность. И я, не торопясь, начал писать эту реальность. Эту картину из лжи, лицемерия и предательства. Я подробно и методично, будто зачитывая обвинительный, рассказал про всё. Про передовые военные технологии, которые потоком текли прямо в лаборатории Ордена. Про ту немыслимую, вызывающую роскошь, которую члены Ордена могли себе позволить благодаря своим спонсорам из Совета. Я вываливал факты и каждый был гвоздём, который я вбивал в крышку их общего политического гроба.

Для создания дополнительного драматического эффекта упомянув и про Мастера Рандли, которого мне надо было убедить последним. Я говорил размерено, но стараясь не допускать пауз, чтоб меня не прервали. И когда последний факт, последняя капля этого яда была вылита в колодец всеобщего шока, я, не дав никому перевести дух, выдал финал.

– В этой ситуации я вижу только одно решение. Совет, в своём нынешнем составе, добровольно и немедленно слагает с себя полномочия. Инициируется процедура полного досрочного переизбрания. А до момента проведения честных выборов… функции Совета временно и единолично, будет исполнять Мастер Рандли.

Я спокойно выдохнул. Воздух больше не дрожал. Тишина вокруг была абсолютной, тяжёлой, как свинец. Похоже, перебивать меня теперь никто не планировал. Они просто не могли. Их система дала сбой.

– Я считаю, – продолжил я, уже медленно, вдалбливая каждое слово, как гвоздь по самую шляпку в сознание всех, кто сейчас меня слышал, – Что решение должно быть принято прямо сейчас. Сию секунду. Иначе… тайные сторонники Ордена, ещё сидящие среди нас, успеют предпринять меры. Фальсифицировать данные. Уничтожить улики. Попытаться продолжить свою деятельность, но уже из тени.

Я не угрожал. Я констатировал. Говорил с холодной убежденностью хирурга, объявляющего о необходимости срочной ампутации.

Над площадью повисла тишина. Та самая, в которой слышно, как рушатся империи. Даже полоумному ежу с планеты Уё было понятно, что сейчас творилось в головах членов Совета. Противоречить моему предложению было равносильно тому, чтобы публично, перед всей галактикой, достать из кармана бланк «Я – предатель» и с гордостью его подписать. За считанные мгновения я превратил их статус в пыль, а затем предложил им самим аккуратно её подмести.

Тирс Мо всё-таки решил взять на себя миссию отчаянного переговорщика. Или клоуна, который выходит на арену, когда представление провалилось, а публика уже готова начать крушить кресла.

– Да, Агент-Спаситель, – начал он и его улыбка была натянута так, что казалось вот-вот треснет, – Вы сегодня стали… подлинным центром галактики. Осью, вокруг которой завертелось всё. Мы все, – он сделал широкий жест, – Вас явно недооценивали.

Я до конца не понимал, куда он ведёт, но направление было явно в сторону глубокого и топкого болота дипломатических уловок и процедурных оттяжек. В болото, в котором меня, конечно, утопят с почестями под реквием Вселенского оркестра. Что было бы чертовски обидно после всей этой адской акробатики из которой я только что чудом вырвался, ободравшись до костей.

Поэтому я убил его попытку в зародыше. Воспользовался маленькой, хлипкой паузой, как рычагом, и окончательно перевернул весь этот праздничный стол.

– Председатель Тирс!, – громко перебил я, обращаясь при этом не к нему, а в сторону заполненной, затаившей дыхание площади. И это звучало не как просьба, а как команда. – Ставьте вопрос на голосование. Сейчас же. Давайте закончим этот фарс, пока у нас ещё есть хоть капля достоинства. Иначе…

Я добавил драматизма, понизив голос до зловещего хрипа, который всё равно унёсся усилителями на километры площади.

– …Иначе вся наша галактика усомнится не просто в Вашей честности. Она усомнится в Вашем желании очистить Совет от той плесени, что проела его насквозь. От самой идей Ордена Босоногих. И тогда… тогда это будет уже не Ваша отставка. Это будет ваш политический труп, который история даже не удостоит похорон.

Такого пафоса не ожидал от себя даже я. Это было грязно, топорно и абсолютно эффективно.

Площадь взорвалась в очередной раз. Но на этот раз – не ликованием, а единым, чудовищным рёвом одобрения и праведного гнева. Я не торопился поднимать руку. Напротив, я дал этой звуковой волне набрать силу, представив, как в этом море народного гнева тонут, захлёбываются и бесследно исчезают репутации, карьеры и жизни самых важных членов нашего общества.

На Тирса Мо было смотреть даже интересно. На его лицо набегали волны неконтролируемой, животной ярости. Искажались черты, глаза становились узкими щелями. И тут же эту ярость смывала официальная, дипломатическая улыбка. С каждым циклом она становилась всё более застывшей и похожей на гримасу посмертного спазма.

Насладившись этой пантомимой абсолютного бессилия, я привычным, уже почти ритуальным жестом поднял руку. И когда рёв, послушный как дрессированный зверь, начал стихать, я сделал изящный взмах в сторону Тирса Мо. Это было похоже на жест конферансье, представляющего публике нового артиста, который только вышел на сцену и уже готовился споткнуться.