Глава 14

Всё повторялось — смерть, бедствие, бои и преследование врага, чтобы его устранить. Кеплер снова был частью подразделения, даже его неофициальным командиром. Но на этом параллели исчерпывались. На этот раз он ехал верхом, а его вторым номером была женщина. И с ней он был связан несравнимо сильнее, чем с Коби. И, несмотря на дистанцию, Буди и остальные мужчины уже тогда были не просто его соратниками, а его товарищами. Они заботились друг о друге и полагались друг на друга. Дезертиры ничего подобного к нему не испытывали, и он к ним тоже.

*****

Шесть часов они монотонно ехали на юг. Незадолго до заката группа достигла небольшой долины. Джамаль жестом велел остановиться и спешился. Он прошёл ещё полкилометра, опустив глаза вниз. Потом присел на корточки и стал изучать что-то лежавшее на земле. Кира огляделась, потом направила бинокль на Джамаля.

— Он роется в конском навозе, — сказала она.

— Он всегда был хорошим разведчиком, — ответил Кеплер.

Джамаль встал, огляделся, кивнул и побежал обратно.

— Хали всё-таки нас обогнал, — доложил он. — Судя по тому, как выглядят конские кучи, его отряд прошёл здесь даже ещё день назад.

— Точно уверен, что это был Хали? — спросил Кеплер, спешиваясь.

— А кто ещё? — ответил Джамаль. — Это путь к его главному лагерю, чужой сюда не сунется. Число следов, кажется, такое же, как в последней деревне фур. Это должен быть Хали.

Остальные дезертиры напряжённо слушали. Договорённость с Акином была выполнена — если Джамаль не солгал. Но у дезертиров был жизненный интерес в том, чтобы Хали умер. Сто тысяч долларов на четверых хоть и давали большую для Судана сумму, но недостаточную для жизни в бегах, поэтому дезертирам нужно было избавиться от своего преследователя.

Кеплер достал чеки, которые дал ему Смит, и за каждой подписью поставил маленький знак из нескольких пересекающихся чёрточек. Он спросил себя, не станут ли деньги для четырёх мужчин стимулом перебить друг друга. Но потом ему и это было почти безразлично.

Дезертиры вырвали чеки у него из рук. Двое вскочили на лошадей и поскакали на юг, в сторону Аль-Фашира. Самый молодой дезертир отогнал свою лошадь лишь на несколько метров и остановился. За последние дни он подружился с Джамалем и теперь ждал его. Тот всё ещё нерешительно держал свой чек в руках. Когда Кеплер протянул ему руку на прощание, Джамаль покачал головой.

— Остальные, правда, говорили, что вы приносите несчастье, но я бы хотел пойти дальше с вами, колонель, — попросил он.

— Почему? — удивлённо спросил Кеплер.

Джамаль прочистил горло.

— То, что мы тогда сделали у Абуди, осталось у людей в памяти, — нерешительно начал он. — В Кордофане простые люди до сих пор рассказывают легенду о злых людях-крысах, которые не терпели ничего бесчестного и за это отдали свои жизни. Но другие, те, у кого есть власть, безжалостно охотились за каждым с крысой на нашивке, пока никто больше не осмеливался называть себя Белой крысой. — Взгляд Джамаля был болезненным. — Я гордился тем, что был Белой крысой. Потом у меня это отняли, и я попытался снова это найти. Но не смог.

— И, помогая убить Хали, ты надеешься сделать что-то хорошее?

— Наверное. — Джамаль вздохнул. — Да, — сказал он твёрдо, но это звучало как самовнушение. — Да, колонель, да, так и есть.

— Даже если это действительно будет хорошо, нам обоим это не поможет, — сказал Кеплер. — Я и ты, мы перешли черту, которую людям никогда нельзя переходить. Теперь мы не можем найти путь назад. Я очень хорош в этом блуждании, и ты тоже неплох, но мы загнали себя в положение, из которого нет выхода, Джамаль.

— Ради чего тогда вы это делаете, колонель? — захотел узнать тот.

— Я мог бы сказать, чтобы такое, как в этих деревнях, больше не происходило, чтобы регион стал стабильным, или ради справедливости. — Кеплер пожал плечами. — Но правда в том, что я и сам точно не знаю.

— Вы верите в Бога, сэр? — спросил Джамаль.

— Нет, — ответил Кеплер. — Я знаю, что он есть. Почему?

— Если вы это знаете, почему убиваете?

— Я пытаюсь внушить себе, что являюсь его орудием возмездия. Или потому, что больше ничего другого не умею. — Кеплер посмотрел на него. — А ты?

— Теперь я только хочу умереть за что-то осмысленное, — робко ответил Джамаль. — Но ради чего имеет смысл умирать? Ради чего стоит жить?

— Чтобы быть рядом с кем-то, — через несколько секунд ответил Кеплер.

— А. Как вы рядом с этой женщиной, — сказал Джамаль с лёгкой улыбкой.

— Нет, как она рядом со мной. — Кеплер сам удивился ответу, но он, пожалуй, был верным. — Я так больше не могу. По сути, никогда и не мог.

— Нет, с нами вы могли, — возразил Джамаль. — Вы знаете, жив ли ещё кто-нибудь из нас, колонель?

— Двое из первоначального подразделения, — ответил Кеплер.

— Я скучаю по тому времени, колонель, — прошептал Джамаль.

— Всё равно тебе нельзя идти с нами, — сказал Кеплер. — Если Хали тебя поймает, это будет твоя верная смерть. Вы выполнили договорённость, позаботьтесь о том, чтобы быстро исчезнуть из этой местности.

Суданец только прочистил горло, возможно, чтобы прогнать мучившие его мысли. Молча он пошёл к своей лошади.

— Прощайте, колонель, — сказал он, садясь верхом.

Кеплер кивнул, сжал правую руку в кулак, слегка ударил им себя в грудь и затем выбросил его от себя вверх. Джамаль ответил прощальным приветствием Крысиной бригады, потом он и молодой дезертир уехали.

Часть III

Глава 15

Кеплер и Кира поехали к кустам в двух километрах юго-восточнее, растительность указывала на воду. Они действительно нашли открытый источник, но он был крошечным, и прошло немало времени, прежде чем Кеплер и Кира напоили лошадей и наполнили бурдюки.

Потом они ехали дальше на восток, пока лошади могли видеть землю. Когда начало смеркаться, они остановились. Костёр они не разводили, чтобы не выдать себя, если кто-нибудь ещё бродил по этой местности. Кеплер отдал своей лошади последний шоколад, затем привязал обоих животных к колышкам. Кира тем временем достала вяленое мясо. Оно и немного воды стали ужином. После этого Кеплер и Кира разыграли первую вахту. Кеплер проиграл.

*****

Утром Кеплер и Кира вернулись к месту, где Джамаль изучал след отряда Хали. Они сначала пошли по нему, потом отошли на километр к востоку. Затем снова изменили направление и двинулись примерно параллельно следу прямо на юг.

Местность постепенно менялась, чем ближе Кеплер и Кира подходили к Джебель-Марре, потухшему вулкану высотой три тысячи метров. Растительность становилась всё скуднее, зато всё больше острых каменных осколков покрывали землю хамады. Это слово, пришедшее из арабского «каменная пустыня», означало «безжизненность». Оно точно описывало пустынную и скудную местность, через которую ехали Кеплер и Кира. Здесь оставались только большие валуны и лавовые языки, которые вулкан изверг столетия назад и которые время более или менее сгладило. Лошади теперь осторожно делали шаг за шагом, но камни всё равно снова и снова хрустели под копытами. На машинах и неподкованных животных здесь вообще нельзя было продвинуться. И люди здесь тоже жить не могли. Но выше, в кратере вулкана, находились два озера Дериба, в которых было достаточно воды даже для более чем шестидесяти всадников и их лошадей.

*****

В следующие два дня горный массив как-то зловеще приближался и заставлял Кеплера и Киру чувствовать себя крошечными и беззащитно отданными враждебной среде. Солнце светило всё ослепительнее, воздух становился всё разрежённее, земля всё более изрезанной, лошади всё медленнее.

Весь третий день был слышен гром, но дождь так и не пришёл.

Застывший в постоянном шуме ветра пейзаж хотя и позволял далеко видеть, но Кеплер даже в бинокль не мог различить никакого движения, даже на горизонте. Он и Кира, правда, ехали прямо на север, но у Хали должен был быть какой-то приём, чтобы здесь очень быстро продвигаться вперёд. Или Кеплер и Кира уже вообще не шли за его отрядом.

Тем временем воды у них оставалось только на день, источники, которыми Хали должен был пользоваться, Кеплер найти не смог. Вероятно, джанджавиды убрали всю растительность, чтобы их замаскировать.

Кеплер недолго колебался, но выбора у него не было. Он направил лошадь вправо. Через километр путь закончился у крутого склона довольно небольшого вади. На дне пересохшего русла Кеплер почти не видел каменных осколков, зато видел отчётливые следы множества лошадей. Разгадка того, как Хали мог так быстро двигаться, была простой. Источники ему были не нужны, потому что он, судя по всему, нёс с собой воду минимум на два дня.

До гор оставался ещё день верхом. Кеплер и Кира пустили лошадей рысью вдоль края вади дальше на юг. Кира непрерывно оглядывалась, Кеплер внимательно смотрел вперёд: найти источник воды рядом с вади было вероятнее, чем в каменной пустыне. Когда солнце уже окрасилось красным, лошади вдруг подняли головы. Кира толкнула Кеплера в плечо, потом указала налево. Там, примерно в двух километрах, в узком коридоре между двумя лавовыми языками, мерцало зелень.

*****

Трава в этой обстановке выглядела более чем чужеродно и как-то завораживала, но лошади прагматично начали пастись. Кеплеру и Кире только с трудом удалось загнать их за изгиб лавового языка. Теперь они, правда, больше не видели вади, но и сами оттуда не были видны. Кеплер отправил Киру искать источник и достал из рюкзака карту. Определив собственное положение, он стал думать, как им незаметно добраться до лагеря Хали. Единственным ясным фактом было то, что скоро им придётся отказаться от лошадей, чтобы незаметно продвигаться дальше. Так что лучше было оставить их здесь, где для них была еда. Больше никаких выводов Кеплер не сделал и через час.

Кира за это время наполнила у источника бурдюки и нарезала кубиками уже порядком опротивевшее вяленое мясо. Они с Кеплером ели молча, потом он приказал ей лечь. Кира залезла в свой спальный мешок. Кеплер дошёл до изгиба лавового языка и сел там на землю.

Вскоре полная луна превратила хамаду в лабиринт теней, которые отбрасывали камни и лавовые языки. Какие-то животные, для которых эта безрадостная местность была домом, шуршали в ночи, птица издавала звуки, казавшиеся потерянными. Лошади время от времени фыркали, но это были боевые лошади, они делали это тихо. Кеплер поднял глаза к небу, которого всегда начинал скучать, едва ступал на другой континент.

И тогда пришло оно — его глубоко личное чувство покоя.