Глава 4

Дирк Винкер был совершенно измотан и одновременно сильно взвинчен. Это было его первое самостоятельное участие в работе психолога при катастрофе. И сразу — авиакатастрофа и столько погибших. Мысль о том, что он может точно перечислить количество своих прежних выездов, в которых участвовал вместе с наставником, болезненно давала о себе знать. Это означало, что он всё ещё был очень неопытным новичком.

Винкер специализировался в области человеческого поведения в условиях стресса. Его знания были пока почти исключительно академическими — ему не хватало практического опыта. Поэтому в свои тридцать лет он считался лишь очень хорошим теоретиком. На выездах, в которых он до сих пор участвовал, он в большинстве случаев чувствовал, что не смог облегчить людям их страдания настолько, насколько мог бы — при том, что тогда это было даже близко не так тяжело, как здесь. С другой стороны, сегодня всё прошло значительно лучше, чем он ожидал. Масштаб катастрофы был настолько огромен, что он справился даже со своим ограниченным опытом. Люди, с которыми он работал, были подавлены болью. Им прежде всего нужна была опора, кто-то, кто разделил бы с ними их страдание; им ещё не требовалась проработка, им нужен был лишь поддержка и участие — боль была просто невообразимо велика. Дальнейшую терапию позже возьмут на себя коллеги в клиниках и больницах на местах.

Но если Винкер честно задумывался об этом, он должен был признать, что и сегодня ему не хватало опыта, а потому и времени на размышления. Знания из книг нельзя было применять универсально — это была лишь основа. Значительную часть работы психолога составляет опыт, и именно его Винкеру не хватало. Тем не менее мысль о том, что он помог людям в беде и смог облегчить их боль, наполняла Дирка Винкера чувством удовлетворения. Сегодня он чувствовал себя гораздо лучше и увереннее, чем на прежних выездах.

†

Винкер как раз собирался взять ещё один кофейник в буфете, когда увидел, как по коридору к нему идёт Ландман. Винкер сразу понял, что нашли ещё одного из списка родственников. Вопрос был в том, придётся ли ему ехать к этому человеку или находится тот находится здесь.

— Ну, кого вы ещё для меня нашли? — спросил он с наигранной бодростью.

— Последний в списке. Тот ещё тип, — Ландман покачал головой. Винкер внимательно посмотрел на него. Ландман выглядел измятым, словно раздавленным. И раздражённым. — Потерял жену и дочь. Прождал больше семи часов, сначала думали, что он просто свидетель. Даёт точное описание катастрофы — и ещё обосновывает его, потому что интересуется авиацией. Между делом вскользь замечает, что его семья была в самолёте. Хотел прямо здесь провести опознание и всё остальное — чтобы с этим было покончено. Это было жутко. — Ландман не скрывал своей неприязни к Свенссону, пусть и смешанной с сочувствием. — Эй, — это было уже Бюрстнеру, который подошёл и услышал последние слова. — На опознание у него ушло… — Ландман посмотрел на коллегу. — Сколько, пятнадцать секунд? — Бюрстнер кивнул. — Потом вышел — оформлять формальности. К вам идти не хотел. Ну, мы его… скажем так, уговорили. — Ландман криво усмехнулся. — И всё это время — как камень. Голос спокойный, уверенный, почти никаких эмоций, руки дрогнули всего один раз — и то едва заметно. — Ландман вздохнул. — В общем, бывает, что люди так переживают шок, но у Свенссона, такое ощущение, вместо сердца камень.

Винкер слушал с удивлением. Его инстинкт подсказывал, что рассказ Ландмана ещё не полный. И где-то глубоко внутри Винкеру стало не по себе от того, чем всё это может закончиться. Но Ландман уже закончил. Винкер хотел было сразу спросить, как тот оценивает Свенссона, но заговорил Бюрстнер.

— Ты этого не видел, — сказал он, — и я тоже. Но эта Соня Бауман… Когда Свенссон вышел из морга, он разбил себе руку о стену до крови.

Он пересказал то, что рассказала ему Соня. Он говорил с сожалением, а не с пренебрежением, как его коллега до этого. Винкер посмотрел на Ландмана.

— Вот блин… — сказал тот. Это прозвучало так, словно ему дали сильную пощёчину. — Лучше бы он кричал, — добавил он задумчиво.

— Да, — сказал Бюрстнер. — Я подумал то же самое.

Винкер непонимающе посмотрел на них. Ландман, который, похоже, только что полностью пересмотрел своё мнение о Свенссоне, заметил это.

— Мы раньше спросили Свенссона, всё ли ему безразлично, — объяснил он. — А он только спросил в ответ, было бы нам лучше, если бы он с криками катался по полу.

Следователи погрузились в тяжёлое молчание.

Винкер задумался. Его представление о Свенссоне, сначала довольно чёткое — как о человеке, мужественно переносящем страдание, — после слов Бюрстнера о разбитой руке превратилось почти в один сплошной вопросительный знак. Винкер привык прислушиваться к оценкам таких людей — сотрудников полиции и пожарных. Такие опытные люди хорошо разбирались в людях, даже не будучи психологами. Но сейчас даже эти закалённые профессионалы, повидавшие много страданий, были в растерянности. И наставника рядом не было, не у кого было спросить совета.

Он всё ещё напряжённо размышлял, когда Бюрстнер снова заговорил.

— Вон идёт Свенссон, — сказал он.

Винкер посмотрел направо. Сотрудница аэропорта показала мужчине рядом с собой на Винкера. Тот кивнул. Она повернулась и пошла обратно, а он без колебаний направился к Винкеру.

Когда он приблизился, Винкер отбросил свои зарождающиеся стратегии — все они показались ему бессмысленными. Примерно так он всегда представлял себе зомби.

Свенссон молча остановился перед ними и не сказал ни слова. Винкер прочистил горло. Свенссон не отреагировал, он продолжал молчать. Винкер почувствовал, что чем дольше он тянет, тем больше теряет уверенность в себе.

— Пойдём? — спросил он. — Свенссон кивнул, и Винкер указал на открытую дверь. — В эту комнату, пожалуйста.

Свенссон посмотрел на следователей.

— До свидания, — безучастно сказал он.

Не дожидаясь ответа, он вошёл в комнату.

— Мы ещё свяжемся в ближайшие дни, — быстро попрощался Винкер с следователями. — До свидания.

— Да, — сказал Бюрстнер.

Винкер поспешил в комнату. Перед тем как закрыть дверь, он обернулся. Оба следователя всё ещё молча стояли и смотрели ему вслед. Чуть поодаль стояла Соня Бауман, скрестив руки на груди. Винкер сегодня тоже с ней работал. Он кивнул ей, вошёл и закрыл за собой дверь.

†

Свенссон уже сидел за столом. Он выглядел немного напряжённым, но не нервным.

Для человека в его положении он выглядит действительно очень собранным и спокойным, подумал Винкер. Он поставил кофейник в угол и обошёл стол. Свенссон следил за ним взглядом, но без всякого интереса. Винкер протянул ему руку. Свенссон назвал своё имя, совершенно без выражения, и пожал Винкеру руку — левой. Правую он всё время держал в кармане куртки. Тем не менее его рукопожатие было крепким.

— Как вы себя чувствуете, господин Свенссон? — ещё произнося эти слова, Винкер понял, что эта формальность здесь, мягко говоря, неуместна.

Свенссон посмотрел на него.

— Что за дурацкий вопрос, — спокойно констатировал он.

Его голос показался Винкеру записанным на плёнку.

— Да, извините, вы правы…

Едва произнеся это, Винкер снова мысленно упрекнул себя. Сначала он забыл правило — начинать с нейтральных вещей, в крайнем случае спросить, что человек хочет выпить. Теперь он ещё и признал свою ошибку, а этого в такой ситуации делать не следовало — здесь он должен был быть сильным, опорой. Винкер потерял нить. Молчание стало давящим. Когда заговорил Свенссон, это было так, словно он спас Винкера от этой немоты.

— Я хочу курить, — сказал Свенссон.

Это не был ни вопрос, ни просьба — просто равнодушное констатирование факта.

Винкер решил, что нашёл возможность обозначить свою позицию. Он молча указал на датчик дыма на потолке. Свенссон коротко взглянул туда.

— Эта модель рассчитана на большие объёмы дыма при пожаре, — небрежно сказал он. — С одной сигаретой справится.

— Это помещение для некурящих, — как можно твёрже ответил Винкер.

— Мне всё равно, — поставил его в известность Свенссон.

Это прозвучало не пренебрежительно, а просто отчуждённо. Винкер понял, что Свенссону безразличен и он сам, и вся эта ситуация — он воспринимает это лишь как помеху. Винкер не хотел с ним состязаться. Этому человеку действительно было всё равно.

В обычной жизни он, наверное, другой, подумал Винкер, вежливый, считающийся с другими. Но сейчас — нет. Своё возражение только что, с помощью которого Винкер попытался обозначить себя ведущим в разговоре, было очередной ошибкой — уже третьей за несколько минут. Но что он должен был сказать? Попросить сигарету? Можно пожать плечами, но не спорить, снова упрекнул себя Винкер. Он загнал себя в позицию, в которой как помощник не должен был оказываться. Он решил всё же придерживаться выбранной линии, чтобы не потерять ещё больше почвы под ногами.

— Здесь нет пепельницы, — сказал он.

Ожидает ли Свенссон, что он принесёт её? Или будет стряхивать пепел на пол?

Свенссон коротко посмотрел на него и едва заметно усмехнулся. Он взял один из стаканов на столе, наполненных водой, и быстро выпил его. Сколько же времени он не ел и не пил, подумал Винкер, ему явно нехорошо. Свенссон поставил стакан и закурил сигарету.

†

Винкер вдруг с уверенностью понял, что напротив него сидит не человек, которому нужна помощь, а противник, который чего-то хочет — и сам это определил. Но в данный момент Винкер даже отдалённо не понимал, что это может быть. Ему казалось, будто он уже потерял несколько фигур в шахматной партии, которая ещё толком не началась. Винкер инстинктивно чувствовал, что человек напротив страдает так, как он не мог себе даже представить. Он также понимал, что тот не даст ему ни малейшего шанса помочь. Но он всё равно должен был попытаться.

— Вы чувствуете боль, господин Свенссон? —задал он вопрос поэтому прямо.

Ответ Свенссона был коротким и столь же прямолинейным.

— Нет.

— Что вы тогда чувствуете? — удивлённо спросил Винкер.

— Ничего, — последовал ответ тем же тоном.

— Правда? Совсем ничего?

— Да.

Посмотрим, выдержит ли он жёсткость, подумал Винкер, уже немного раздражённо.

— Вы разве не любили свою жену? — с удивлением спросил он.

Свенссон бросил окурок в стакан.

— Что значит — «любили»? — спросил он в ответ. — Я её люблю.

Его собранный, равнодушный тон не изменился и сейчас.

— Вы даже не злитесь? — спросил Винкер, сбитый с толку. Свенссон лишь вопросительно приподнял брови. — Что её у вас отняли? — уточнил Винкер.

— На кого мне за это злиться? — спросил Свенссон.

— На судьбу? Или на Бога?

— А почему на Бога? — поинтересовался Свенссон, словно выжидая.

— Потому что Он это допустил, — отчаянно попытался Винкер дать этому человеку хоть какую-то возможность разозлиться и выплеснуть эмоции.

Но глаза Свенссона лишь злобно блеснули.

— А что, если Он допускает что-то хорошее?

Хотя он по-прежнему говорил совершенно безэмоционально, этот вопрос прозвучал насмешливо, почти язвительно. Винкер не был уверен, кому адресована эта насмешка. Скорее всего — ему.

— Простите? — осторожно спросил он.

— Если Бог допускает хорошее, — начал Свенссон, — вы благодарите Его за это?

— Что вы имеете в виду? — оторопело спросил Винкер.

В тот же момент ему пришло в голову, что вообще-то вопросы здесь должен задавать он — в этом он был уверен.

— Я же ясно спрашиваю. Когда всё рушится, все кричат к Богу. А когда всё хорошо — никто о Нём не думает, — сказал Свенссон. — И — чем помогает злиться на Всемогущего?

Винкер не понимал. Этот человек вообще хотел страдать или нет?

— Вы верите в Бога? — растерянно спросил он.

— Моя жена верила, — ответил Свенссон.

— А вы?

— Я только догадываюсь. И какое это имеет значение?

— Разве никакого?

Свенссон прямо посмотрел на Винкера.

— Оставьте психологические трюки, — сказал он тоном предупреждения.

Винкер почувствовал себя неуютно под его взглядом и отвёл глаза.

— Какие трюки?

— Эти.

— Я не понимаю, о чём вы.

— Понимаете, — заявил Свенссон. — Вас учили отвечать на вопрос встречным вопросом.

— Но вы делаете то же самое, — возразил Винкер.

— Это вас сбивает с толку? — тут же спросил Свенссон.

Это прозвучало не просто как насмешка — это было фактом. Винкер растерялся. У него не было плана, ему нужно было выиграть время. Тогда он понял, что обычными методами к Свенссону не подступиться, и изменил тактику.

— Да, — откровенно признал Винкер. — Но это не трюк. Так мы пытаемся узнать что-то о людях. Чтобы их понять, — добавил он.

— Зачем вы хотите меня понять? — поинтересовался Свенссон.

— Чтобы помочь вам.

— В чём это? Разозлиться на Бога? — Свенссон скривил губы. — Вы серьёзно?

— Нет конечно, нет, но… — Винкер выпрямился. — Я хочу помочь вам справиться с вашей утратой.

Взгляд Свенссона, устремлённый прямо ему в глаза, стал неприятно пронзительным.

— Это моя утрата, — тихо, но окончательно сказал он. — С чего вы взяли право решать, что я должен с ней справиться?

— Господин Свенссон, — Винкер попытался придать своему тону смесь сочувствия, уважения и убеждённости, — я понимаю, но…

Он замолчал, встретившись взглядом со Свенссоном.

— Правда? И как погибла ваша семья? — спросил тот.

Винкеру показалось, будто он выкрикнул этот вопрос с яростью, хотя тот говорил совершенно спокойно и тихо. Только лицо у него было злым.

— У меня нет семьи, но какое это имеет значение? — ответил Винкер. — Моя обязанность — помогать вам, — попытался он изменить ход разговора.

— Ваша обязанность? — в голосе Свенссона прозвучал явный сарказм, но сам он снова выглядел спокойнее. — Перед кем? И почему?

— Перед вами. Потому что вы человек — и вы страдаете.

— И?

Голос Свенссона был без выражения.

— Ваша жена только что погибла! — резко сказал Винкер. Свенссон продолжал молчать. — Меня это трогает, — предпринял Винкер последнюю попытку, — а вас — нет? — он смотрел на него с недоумением. — Совсем?

— Да, она мертва, и моя дочь тоже мертва, — Свенссон заговорил немного быстрее, словно теряя терпение, — я жив. И что?

— Для вас это так просто?

— Да, — коротко ответил Свенссон.

— Почему?

— Что изменится, если я буду корчиться от боли? — устало спросил Свенссон. — Они от этого не оживут.

— Вы бы предпочли умереть вместо них?

— Нет.

— Нет?

Даже не это? удивился Винкер.

— Умереть за кого-то несложно, а вот жить ради него — сложнее. Что бы изменилось, если бы умер я, а не они? Они бы страдали вдвоём. — Свенссон выдохнул. — Нам всем следовало умереть, — тихо добавил он.

Винкер заметил, что тот пожалел о сказанном. Неужели я всё-таки его задел? — воодушевлённо подумал он.

— У вас есть чувство вины? — настойчиво спросил он.

— Потому что я отправил их одних в отпуск? — спросил в ответ Свенссон. — А сам остался? Потому что они мертвы, а я жив?

Винкер решил, что нащупал нужное место, и полностью проигнорировал скрытую провокацию.

— Да, именно это, — поспешно согласился он. Из-за собственного давления он неверно истолковал молчание Свенссона. — Это не ваша вина!

— У меня нет чувства вины, — спокойно ответил Свенссон, и его глаза почти насмешливо блеснули. — Я просто хотел подарить своей семье неделю отпуска.

Он на мгновение замолчал, его лицо исказилось. Если бы это не выглядело так нелепо, можно было бы принять это за улыбку, подумал Винкер.

— А вы, доктор, — холодно и снисходительно продолжил Свенссон, — перегибаете палку, стараясь всё делать строго по учебнику. Вообще-то сначала вы должны убедиться, что у меня есть чувство вины, а не просто спрашивать. И только потом пытаться его смягчить.

Этот живой мертвец насмехался над ним. Ситуация полностью вышла у Винкера из-под контроля.

— Тогда скажите мне сами, как я могу вам помочь, — предложил он Свенссону.

Это должно было прозвучать провокационно, но и это у Винкера не получилось — прозвучало лишь беспомощно. Свенссон, несомненно, это заметил.

— Вы решаете, когда я могу идти домой, или как это вообще происходит? — спросил он.

— Ну… — Винкер замялся. Вот, значит, в чём было дело. Свенссон просто не понял смысла разговора с психологом, поэтому и участвовал в нём, а теперь разобрался, что всё это ему не нужно. — Я не могу вам ничего предписывать, только дать совет или рекомендацию. Например, как вам лучше добраться домой или к кому вы сможете обратиться позже…

Свенссон не дал ему договорить и поднялся.

— До свидания, господин доктор.

— Вам даже совсем не больно? Или хотя бы не жаль? — настойчиво спросил Винкер.

Свенссон наклонился к нему и посмотрел прямо в глаза.

— Вы хоть и неопытны, но не глупы — так к чему всё это? Это случилось. Я ничего не могу изменить. И вы тем более. Мы закончили.

Теперь Винкер точно знал, что проиграл этому человеку. Но он выбрал свою профессию, чтобы помогать и таким людям.

— Это вас разрушит! — предпринял он последнюю попытку достучаться до него. — Свенссон молча выпрямился и направился к двери. Винкер вскочил со стула. — Господин Свенссон! — крикнул он. — Вы же уже разбили себе руку!

Свенссон остановился и рефлекторно вытащил руку из кармана. На полпути он замер, бросил через плечо взгляд на Винкера.

— Тогда к чему был последний вопрос? — спросил он, выходя.

†

Он не посмотрел ни на Ландмана с Бюрстнером, ни на Соню — просто ушёл. Когда он исчез, они подошли к Винкеру. Психолог всё ещё стоял у стола, опираясь на руки и опустив голову. Он лишь устало посмотрел на них.

— Ну как? — спросил Бюрстнер.

Винкер покачал головой.

— В книгах описано много случаев ПТСР, но такого — ни одного.

— ПТСР? — переспросила Соня.

— Посттравматическое стрессовое расстройство, — пояснил Винкер. — Свенссон не как камень — он им стал. У него больше ничего не осталось, он как будто мёртв. Если он не найдёт опору в жизни, он сломается под тяжестью своей боли. Я ничем не смог ему помочь. — Винкер глубоко вздохнул. — Я не хочу стать таким, как он.